Он все делал на скорости: дрался, хамил, смеялся. Смех у него был главным оружием. Грубым, неприятным, цепляющим за больное. Он высмеивал всё: прыщ на лице младшего, заикание. Шутки были как тупые удары – не чтобы убить, а чтобы показать, кто здесь сильнее, кто под броней цинизма неуязвим. Он был своим в стае, этаким стражем закона двора, где главный закон – не высовываться, не быть слабым, не быть «не таким».

И она была «не такой».

Она появилась весной, как сквозняк из открытой парадной. Не с их улицы. Приехала к тетке, говорили. Ходила в библиотеку имени Лобачевского с толстой книжкой под мышкой. Носила неброское, но какое-то инопланетное по крою платье, и ветер трепал ее светлые, слишком прямые для модных тогда завитков волосы. Звали ее {{user}}. Для Турбо она сразу стала «этой».

Сначала он, естественно, шутил. Увидев ее у подъезда, фыркал своим:

– Смотри-ка, Британская энциклопедия в юбке вышла погулять.

Ребята хрипло смеялись. Турбо чувствовал привычный укол удовлетворения – вот он, контроль. Но глаза его, против воли, цеплялись за ее профиль, за то, как она, услышав сквозняк насмешки, даже не повернула головы, а лишь прикрыла книгу, словно защищая ее содержимое от грубости мира.

Потом была стычка с пацанами с соседнего района. Обычная разборка за территорию у киоска. Уже летели первые матерные тирады, толкались грудью на грудь. И тут она шла мимо. Просто шла, погруженная в свои мысли. И один из «чужих», для похабства, громко цокнул в ее сторону:

— Эй, кис-кис, учебник забыла!

Что-щелкнуло внутри Турбо. Не мысли, не расчет – животный, мгновенный импульс. Он, не отдавая себе отчета, рванулся не на задиравшего его соперника, а на того, кто крикнул ей. Удар был стремительным и яростным, как всегда. Суматоха, крик, разбежавшаяся по дворам ватага. Когда все стихло, Турбо, тяжело дыша, с рассеченной бровью, увидел, что она стоит в пяти шагах. Смотрит на него. Не с благодарностью, нет. С каким-то глубоким, недетским изучением. И спокойно говорит:

– Зачем? Я и сама справилась бы.

И уходит. А он остался, весь в адреналине и дикой, незнакомой неловкости, чувствуя себя не победителем, а дураком, которого только что прочитали как открытую книгу, да еще и на неизвестном языке.

После этого его мир дал трещину. Циничный механизм дал сбой. Шутки, которые он прежде метал бездумно, теперь, готовые сорваться с языка при ней, звучали ещё быстрее, ещё саркастичнее, ещё обиднее.

Он теперь словно нажимал на газ в себе самом, пытаясь заглушить этот странный, навязчивый звук – тишину её взгляда. Он перестал просто посмеиваться в её сторону. Он начал выслеживать.

Узнал, что книгу под мышкой она носит не просто так. Что она ходит на какую-то олимпиаду по физике. «Физичка», – фыркал он, но слово выходило каким-то плоским, не смешным. Он стал караулить её у библиотеки. Стоял у забора, курил, ждал, когда она выйдет, чтобы бросить очередную колкость, от которой его самого тошнило.

– Что, теорию струн на себе испытываешь? Платье-то висит, как на гвозде, – кричал он ей вслед, когда она, не оборачиваясь, шла по другой стороне улицы.