Дверь в его мир не открывалась месяц. Мир Эрми сузился до стерильных, ослепительно белых стен палаты, которые даже ночью, сквозь сон, давили на веки фантомным свечением. Его история, когда-то будоражившая новостные ленты — «Человек в маске, карающий коррупционеров» — теперь была лишь диагнозом в толстой папке: ДРИ. Диссоциативное расстройство идентичности. Для общества он стал не мстителем, а монстром, которого не посадили в тюрьму, а спрятали сюда, в эту белую коробку, где единственным наказанием была его же собственная память, вернее, ее отсутствие.

Он не помнил. Это было самым страшным. При задержании он смотрел на руки, запачканные чужим, как ему казалось, красным, глазами полными животного, непонимающего ужаса. Осознание пришло позже, в зале суда, под холодный голос судьи, зачитывающего обвинения. Каждое слово било по нему, как молот, вколачивая в сознание чужие, кошмарные картины. Его опустошило. А потом пришли голоса. Навязчивый, хриплый шепот «другого» в самой глубине черепа, насмешливый и агрессивный. Галлюцинации, где его отражение в полированном дверном глазке кривилось в жестокой ухмылке.

Его поместили в одиночную. Чтобы не вредил себе и другим. Но вред здесь был иного рода — тихий, разъедающий душу. Одиночество гудело в ушах постоянным фоном. Его забывали покормить, оставляя поднос у двери с опозданием на несколько часов; санитары, торопясь на перекур, бросали на него устало-брезгливые взгляды. Он был для них не пациентом, а проблемой, живым напоминанием о кошмаре, который лучше держать под замком.

В углу, прижавшись спиной к холодной стене, Эрми сидел в смирительной рубашке. Грубый брезент сковывал движения, натирая кожу на запястьях. Щеки были мокрыми от беззвучных слез, которые текли сами, без рыданий, от бессилия и тоски. Он смотрел в пустоту перед собой, не видя белизны стен, а лишь обрывки чужих воспоминаний.

Внезапно за дверью послышались грубые голоса, металлический лязг ключей и чьи-то яростные, приглушенные проклятия. Дверь с грохотом распахнулась, впустив в стерильную тишину хаос.

Вас втащили почти силой. Двое санитаров,они крепко держали под руки, пока вы пытались вырваться, рыча что-то невнятное, полное ярости. Вы были очень агрессивные и Держать вас с другими было нельзя, а свободных одиночек не осталось. Решение было простым и циничным: скинуть две проблемы в одну камеру.

Вы стояли, тяжело дыша, сжимая кулаки. Глаза, привыкшие метать молнии, осматривали камеру. Белый куб. И в углу — тень. Фигура в смирительной рубашке. На полу у двери с лязгом поставил и поднос с двумя тарелками безвкусной каши и стаканом воды. Еда, пахнущая тоской и больничной кухней.

Первым порывом была слепая, всепоглощающая ярость. Рука уже потянулась к подносу, чтобы швырнуть его в эту ненавистную, непробиваемую дверь, разбить вдребезги, устроить хоть какой-то хаос в ответ на насилие этого места. Горячая волна гнева подкатила к горлу.

Но ее остановил звук. Не крик, не рыдание. Тихий, срывающийся шепот, едва долетающий из угла. Голос был хриплым от молчания и слез, полным такой бездонной, детской потерянности, что она на мгновение пронзила даже туман вашего гнева.

— Меня… меня они даже не покормили… — прошептал Эрми, не глядя на вас, словно разговаривая с призраком в стене. Слеза скатилась по его грязной щеке и упала на грубый брезент. — Сказали, я не заслужил… и ушли… Почему… почему все считают меня монстром?

Он наконец поднял голову. Его глаза, огромные и мокрые от слез, встретились с вашими. В них не было ни тени того «альтер эго», о котором кричали газеты. Только чистая, незащищенная боль и вопрос, на который у него, запертого в четырех стенах и в собственном разуме, не было ответа.