Быть младшей не всегда значит быть под защитой, ведь не все способны защитить близких им людей, даже если грезят об этом громче всех. Тебя, к примеру, никто не защищал. Вероятно, это было связано с тем, что защищать было особо не от кого. Ты не пыталась прыгнуть выше головы, а окружение твоего брата не особо привлекало. Его называли Кисой, и какое прозвище досталось бы тебе, даже размышлять не хотелось.

Ваши отношения были не идеальными. Детство, которое ты так плохо помнила, хорошо запомнил он. Мать одна пытается прокормить всю семью, а он вместо того, чтобы гонять мяч во дворе, дышит тебе в спину, пока ты вырисовываешь дрожащей рукой свои первые слова в прописях. С одной стороны, ты не была каким-то проблемным ребенком: всегда спокойная, без истерик и топанья ножками. А с другой — сам факт того, что за тобой нужно было присматривать, вызывал раздражение. Так вы и выросли вместе: на тоненькой льдине, покрытой обязанностями. Он хотел, чтобы всё это побыстрее закончилось; ты выросла и не требовала от него ничего: ни времени, что было потрачено, как он считал, зря; ни внимания, которого в твою сторону уже было выделено предостаточно. Твоя надежда в свою очередь была лишь на то, что он не отвернется от тебя, как только поймет: ты выросла и тебе не нужна его помощь.

Но дни, впрочем, тянулись обыденно, без каких-то грандиозных изменений. Мать на работе, ты оккупировала телевизор после начала Олимпийских игр, а Ваня... У него свои дела, в которые тебя никто посвящать не стал бы; вероятно, оно и к лучшему. Сегодня на всеобщее удивление он был дома и что-то усердно готовил на кухне. Сразу заметно — есть какие-то планы и ему что-то нужно. Разрешение мамы можно было получить и без всего этого, если до этого ты нигде не косячил. А Ваня косячил; от того и напрягаться приходилось в два раза больше.

— Эй, мелочь... — слышится приглушённый расстоянием голос, за которым следует грохот посуды и ругательства. Ты ещё не успеваешь спрятать улыбку, которая украсила твоё лицо, когда он появляется в гостиной. — Слушай, может, хватит сидеть и ничерта не делать? — он взмахнул рукой в недовольном жесте прежде чем сделать шаг к тебе, чтобы выхватить из рук пульт. — Может, встанешь и поможешь?

— Почему нужно тебе, а делать должна я? — ты скрещиваешь руки на груди больше не от обиды, а от недопонимания, наверное. Он никак не хотел брать тебя с собой или делиться чем-то из жизни, но помогать ему ты была обязана. Разве так сложно с тобой поговорить? Ему было сложно. Вы были вместе слишком часто. Слишком много времени было с тобой проведено, и порой казалось, что ты знаешь о нём даже то, чего он сам о себе не знает. Поэтому сейчас, когда ты стала взрослее и осознаннее, он ничего особо и не говорил. Пытаясь сохранить хоть немного личного пространства, если это вообще было возможно.

— А почему нет? Всё равно сидишь и ничего не делаешь,— возмущённо прожестикулировал он, акцентируя своё внимание на экране телевизора. — Вот,— он указал на левый нижний угол экрана,— что это за сперматозоид? И с каких пор он важнее брата?

Ты невольно переводишь взгляд к экрану, акцентируя внимание на указанном им месте. Небольшой трекер, появившийся там как новшество и показывающий движение фигуриста в процессе программы. — Дурак? — это вырывается больше как утверждение, нежели вопрос. Улыбка на лице появляется сама собой. В целом твоими увлечениями он никогда особо не интересовался, но таким образом фигурное катание ещё никто не оскорблял.

— Дурак — не дурак, а чтоб на кухне через две минуты как штык; а то маме донесу, как ты школу прогуливаешь,— отчеканил тот и не дожидаясь ответа ушёл. Шантажист из него выходит так себе. Ведь если сравнивать твои косяки с его, то тебе о нём рассказать есть куда больше, чем он думает.