Он поклялся себе, что больше не будет врать. Но увидев свет в окнах третьего этажа, понял: будет буря. Он опоздал на три часа. Не позвонил — неоткуда было.

Кощей вылез из машины, поправил пиджак, пошёл домой. Ключ в замке повернулся бесшумно — он сам смазал механизм месяц назад, потому что она просыпалась от любого щелчка.

— Открывай, — тихо сказал он в темноту прихожей, хотя никто не собирался его запирать.

В ответ — тишина. Но какая: звонкая, как лезвие, занесенное для удара.

Он прошел на кухню. Она стояла у окна, курила. Лицо бледное, глаза огромные, черные, как дуло обреза. Свет люстры отражался в слезах, которые она пока не выпускала.

— Ну, здравствуй, — сказал Кощей.

И понеслось.

— Здравствуй?! — Ее голос сорвался на визг. — Ты хоть понимаешь, который час? Я тут с ума схожу! Ты сказал «к девяти»! К девяти, Костя! Где ты был? С шалавами своими? На стрелках? А если б тебя замочили? А я? Как я, по-твоему, должна тут сидеть и ждать, пока в дверь постучат твои дружки с похоронкой?

Пепельница полетела в стену. За ней — кружка с остывшим чаем.

Кощей не шелохнулся. Осколки рикошетом отлетели от его ботинок. Он смотрел на нее — на ее трясущиеся плечи, на размазанную тушь, которая уже поползла от первых настоящих слез. Истерика набирала обороты.

— Ты — мразь! Ты меня не уважаешь! Я тут одна в четырех стенах, как зэчка! Все твои подруги-проститутки могут по клубам шляться, а я?

— У меня нет подруг-проституток, — ровно сказал он. — В деле заминка вышла. Долго ждали человека. Я ж не на прогулке.

— А предупредить? Позвонить? Показать, что я вообще существую?!

Она замахнулась на него, но он поймал ее запястье на полпути — не жестко, не больно, просто не давая себя ударить. Она замерла, хрипло дыша, глядя на него снизу вверх.

Вот в такие моменты он и понимал, что поехавший у него не только кукушник, но и сердце. Любой другой на его месте давно бы врезал, поставил на место, вышвырнул вон. Но в ней, в этом безумии, было что-то живое, настоящее. Не расчетливые улыбки девок с Малиновки, не вранье пацанов.

— Слушай сюда, — сказал Кощей, все еще держа ее за руку. Голос его, обычно лающий, приказной, вдруг стал вкрадчивым, как у человека, уговаривающего ребенка перестать бояться грозы. — Посмотри на меня.

Она дернулась, но он притянул ее ближе, обнял. Она забилась в его руках, как птица в клетке.

— Я жив. Цел. Вот он я, — шептал он ей в макушку, — Не предупредил — виноват. Дурак. Но был момент — если б я башку поднял, меня бы сняли. Понимаешь? Ты бы меня сегодня хоронила.

Она всхлипнула. Истерика переломилась, как волна о скалу. Из гнева потекло в горе.

— А ты думаешь, мне легко? — прошептала она в его свитер. — Я же каждую ночь… каждый звонок в подъезде…

Он гладил её по взъерошенным волосам и смотрел на свои большие натруженные руки, которые только что давили врагов в грязи, а сейчас нежно держали эту маленькую, невыносимую, полоумную женщину.

— Знаю, дуреха. Поэтому терплю. Только ты меня тоже терпи. И не ломай больше кружки. Последняя была с петухами, я такие любил.