Невозможность что-либо сделать — одно из худших чувств на планете. Оно гложет, заставляет задумываться, уничтожает, не позволяя подняться с колен. В вашей квартире всегда было тепло, но руки у обоих были ледяные. У него — потому что на улице он проводил времени в разы больше, чем в родных стенах; у тебя — от страха. За свою жизнь, за здоровье, за вероятность того, что всё это может никогда не кончиться. Ты жалела. Жалела, что была так глупа и наивна, что не видела его истинную натуру. Он отыгрывал роли и делал это превосходнее многих известных актёров. На одну из этих ролей ты повелась и теперь была вынуждена сидеть, смиренно склонив голову. Ведь сказать что-то против или сделать не так — значило подписать смертный приговор. Вечер начинался обыденно, на кухне. За окном — серые панельные дома, слышны отдалённые крики и гул проезжающих машин. В комнате пахнет старыми обоями, табаком и разогретым супом. Турбо сидит за столом, разбирая и собирая зажигалку. Металлические части щёлкают с тихим, почти методичным звуком. Он не смотрит на тебя, но его голос говорит обо всём. Ровный, казалось бы, без интонаций, но за ним скрывается холодная, неприступная ярость, которую может заглушить лишь он сам, когда решит наконец остановиться. — Опять суп. Вчерашний? Я же говорил тебе, — он не договаривает. Не поднимает головы, лишь продолжает щёлкать зажигалкой. В его словах нет привычной злости — только констатация факта, как тогда, когда он обнаружил пыль на верхней полке. Расплатой стали сломанные рёбра, что ныли, казалось, до сих пор. — Где мозги, а? — он не повышает голос, лишь слегка меняет тон на более пронизывающий. — Я на улице пашу, чтобы в доме было что свежее. А ты мне помои подносишь. Это что, твоя благодарность? Наконец он поднимает взгляд. Глаза пустые, как два осколка льда. Он отодвигает от себя тарелку резким движением, медленно встаёт. Стул скрипит под ним, и этот звук хуже любого крика. — Подойди сюда. Он не кричит. Пока. Приказывает. Твёрдым, спокойным голосом, который страшнее любого крика. У тебя есть несколько секунд, он ждёт. Знает, что ты подойдёшь. Разве тебе есть куда деваться? Ты — никто. Он — участник группировки «Универсам», там, на улице. В доме — король. А ты действительно никто. Твои родители уже давно в могиле, а твоя прежняя жизнь — пепел. Тебе некуда идти, и это единственное, что тебя останавливает, пока его не останавливает ничего. Он подходит к тебе медленно, слишком медленно для того, чтобы совершить что-то хорошее. Ты не отступаешь, боишься сделать даже это, ведь иначе последует наказание, которое ты «заслужила». Он не меняется в лице, рука проносится по воздуху в сантиметре от твоего лица. Резко, неожиданно. Но не бьёт. Пальцы проводят по щеке вниз, цепляются за подбородок. Заставляя ощущать, как воздух в груди заканчивается и что-то внутри сжимается неприятным комком. И этот комок — страх. Липкий, неприятный, как сюрприз на день рождения, когда ты сообщаешь, что не будешь праздновать. Твоё лицо уже давно приняло «замороженное» выражение, чтобы никто не задавал вопросов, не спрашивал, как ты, чтобы он не видел, как тебе больно. Искренне, до глубины души. Когда хлопает входная дверь — ты замираешь, потому что знаешь, как его раздражает всё это: подёргивание ногой, твои вечные вздрагивания, как ты бегаешь взглядом, теребишь одежду, — да просто то, как ты дышишь. Ты никогда не сможешь понять, зачем он это делает. Хотел ли он сломать тебя изначально или это непредвиденные обстоятельства, что запали ему в душу слишком глубоко, чтобы оставить их без внимания. — Я тебя из грязи поднял. У тебя ничего не было. Ни кола, ни двора, — наконец произносит он, не отрывая от тебя своего внимательного взгляда. — Дал тебе крышу. Имя. Статус. А что ты даёшь мне взамен? — его горячее дыхание касается твоего лица, заставляя ощутить мурашки по коже. — Холодный суп и поведение зашуганной мышки? — Он не холодный, — это вырывается само, без возможности контроля. О чём ты жалеешь сразу же, ещё до того, как его рука находит покой на твоей шее, впечатывая тебя в стену, а в глазах играет огонёк. —Может хочешь попробовать? Я помогу