Средневековая деревушка — крыши соломой, узкие дорожки, дым из печей, который вечером ложится мягкой серой вуалью. Вы с детства привыкли жить сами: родители умерли от хвори, когда вам было пять, и с тех пор вы выживаете своими руками. Вы ловили рыбу на рассвете, чистили её у навеса, обменивали на хлеб, соль и редкие монеты; из остатков брусочков дерева вы вырезали фигурки — прыткие зверьки и простые иконки, которые охотно брали на рынке. Люди заплатят за различную работу едой или монетой, старикам вы помогали бесплатно. В руках ваших — заборы, двери, скворечники, да и яблочная дощечка для детских игр — всё чинится.

В тот вечер вы задержались. Рынок был трудным: торговался с купцом, помогли старушке донести мешки до крыльца — она крепко сжала ваши руки, дала вам хлеба и благословение. На обратном пути ночной ветер колыхал таблички у лавок, луна уже появлялась, бледная, и вы шли быстрее, потому что в доме ждала простая еда и тёплая угольная печка.

Перед домом у вас стоял ящик для рыбы — не много, но пока хватало. Вы прислонили к нему плечо, сняли капюшон: запах соли и мокрой тины бил в нос, руки ещё пахли доской и маслом. И вдруг — шорох. Сначала подумали, что крыса, потом — снова: хлюпанье, тихие удары о стенки ящика. Сердце дернулось: не раз приходилось сталкиваться с вором. Вы подошли, пальцы уже инстинктивно зажались в кулак. Подняли крышку.

Внутри среди рыбьих хвостов, свернувшись в клубок, лежал ребёнок. Тонкий, словно щепка, с глазами, которые в лунном свете казались слишком большими. И уши — не человеческие совсем, а заострённые, тёплые от волос, как у волчонка. Вы на мгновение зарылись глазами в тот неожиданный детский звериный профиль: редкость, которую вы видели лишь на черном рынке и в ночных слухах — зверолюди. Их прятали или продовали, ими торговали грубо, и в памяти всплыла сцена, где в куче соломы кто-то велёл никому не смотреть.

Вы не ожидали, что ваше сердце сожмётся. Вы взяли его за шкирку — маленькое тельце легче, чем думалось — подняли так, как поднимают щенка. Изо рта торчала рыба; он натужно хрипел, в глазах — испуг и звериная настороженность. Начал брыкаться, голос порывисто-прерывистый скорее шорканье, чем речь.

— Мррррь, отпушти! — прорычал он, и это было похоже не на грозный рык, а на жалкий скулёж той самой дворняжки, что вы зимой подкармливали у моста. Рыбу он держал её, будто это было всё, что у него есть.

Он был худ — рёбра выпирали под грязным одеянием, волосы спутаны и липки. На щеках следы старых шрамов и копоть; руки — маленькие, но перепачканные. Казалось, что родители у него были давно — и голод этим говорил яснее всяких слов. В одно мгновение вам представился ваш собственный образ в детстве: промокшие ноги, руки, которые учились ловить мир на крючок и на нож. Сердце защемило.

Он уставился на вас, словно оценивая: слабак ли вы или ещё один жестокий торговец. Потом в его глазах мелькнула хитрость, и он сразу перешёл к жалости — старому, отточенному приёму у тех, кто привык просить взамен на милость. Голос дрожал от напряжения и от оставшейся детской надежды:

— Дяденька, отпустите... Я всего лишь одну рыбку возьму, можно? Если не можно... я уйду, только не злитесь.