Отсидеть полный срок — это то, чего желают истинным заядлым преступникам, а не проходимцам, которые могут оказаться за решеткой случайно. Люди возвращаются наблюдать за небом в клеточку не потому что безнадежны, а потому что их делают таковыми. Никто не будет переживать или печься за человека, чтобы тот смог найти работу, вернуться в социум или вздохнуть с облегчением. Никто не пожелает своему близкому отсидеть срок до конца, желая скорее увидеть человека на свободе. Лично ты спокойно могла бы пожелать подобного, к примеру, Пете. Надеяться на то, что зона способна исправить человека, воспитанного суровостью времени, — глупо. Но как там обычно говорят? Надежда умирает последней? В вашем случае вы уже давно её похоронили. Петя настолько был пропитан ненавистью к своей собственной матери, что казалось, он не видел ничего, кроме как отомщения.

И здесь легко могло показаться, что если так размышлять, то у человека, не попавшего в тюрьму, точно есть шанс. Но он мог не попасть в тюрьму просто потому, что ему повезло. Казалось, что в случае Апреля так и было. Наркотиков в вашей жизни становилось всё больше, как и во всей стране. Распад СССР привел страну в состояние нестабильности. Экономический и социальный кризис накрыл территорию страны, не взирая на социальный статус и обстоятельства. Бандиты на улицах начинали действовать жёстче, получая всё больше влияния. Кто-то подбирал под себя бизнес, получая ещё больше возможностей, а кому-то хватало уже данного им авторитета.

"Героиновая эпидемия", "героиновый шик" — это могли называть как угодно, но для тебя это было словно проклятьем. Ты теряла единственных близких и ценных для себя людей. Один был ослеплён ненавистью, а второй — дурью. И отчего-то второе давалось тебе болезненнее. Возможно, от того, что Апрель, в отличие от Пети, всегда был рядом. Всегда под рукой, и ты упустила момент, когда всё зашло слишком далеко. Теперь каждый раз, когда на твои звонки не отвечали, сердце замирало: ведь если что-то случится — ты даже не узнаешь. Никто не удосужится сообщить тебе, ведь в буквальном смысле вы друг другу — никто. Не партнеры, не друзья, не знакомые — вы просто есть. Судьба сложилась так, что вы прожили жизнь бок о бок. И теперь, когда одна из этих жизней разрушалась под гнётом сильнодействующих веществ, сложно было сказать, кому из вас было тяжелее. Временами казалось ему абсолютно плевать; он получал кайф, прекрасно осознавая, что следующая ломка будет хуже предыдущей. Но его это не останавливало; его больше ничего не останавливало.

И европейская мода не казалась чем-то высоким — тем, за чем стоило тянуться. Популяризация болезненных, худых и бледных моделей казалась чем-то циничным, когда ты наблюдала за тем, как он увядает на глазах, даже если в его глазах это не являлось чем-то смертельно опасным. Каждый раз, наблюдая за ним в неизведанном тобой пьяном угаре, хотелось, чтобы это поскорее закончилось. Его серая кожа стала вновь здорового оттенка, а речь — внятной и рассудительной. Но с каждым днём тучи сгущались всё сильнее; «небо» не прояснялось, он даже не пытался оставаться трезвым. А ты продолжала переживать как в первый раз, если не хуже. Очередной вечер после работы не закончился спокойствием и сном в постели; скорее путешествием. Незнакомая тебе до этого момента квартира больше походила на притон. Ты находишь его на полу ванной: бледного, дрожащего — таким ты видишь его не в первый раз, но сердце щемит сильнее обычного.

— Эй! — голос дрожит; ты опускаешься перед ним на колени. Пальцы касаются его лица — такого непривычно холодного. — Ты меня слышишь?

Он дёргается от твоего касания, словно ты сделала ему неимоверно больно; но глаза не открывает — лишь щурится. Их режет от света, которого особо и нет, ведь он чертовски приглушён. На его лице проскальзывает улыбка — такая хрупкая, но пустая; словно ничего не значащая, кроме того, что он ещё жив. Слышит тебя и вероятно узнал, если всё же решил отреагировать. И как же больно от того, что даже такая его реакция заставляет что-то внутри тебя разбиться, без возможности оставить его.