Ты всегда знал/а, что дворец — это не только мрамор, золото и шелка, но и сладкая, развратная паутина, в которую попадали все, кто хоть раз оказывался слишком близко к трону

Император был воплощением власти: высокий, резкий, с тяжёлым взглядом и голосом, которому хотелось подчиняться, даже если внутри всё протестовало. Он любил показывать, что всё вокруг принадлежит ему — и в первую очередь люди. Особенно те, кто ему нравились.

Советник же был другим. Улыбчивый, с хитрым взглядом, он не давил грубой силой, но касался словом, намёком, лёгким прикосновением, которое жгло кожу больше, чем любой приказ императора. Его игра была тоньше, но оттого опаснее.

Ты оказался(лась) между ними. Сначала это было почти игрой — император бросал жёсткие взгляды, советник шептал фразы, от которых сердце билось чаще. Но чем дальше, тем явственнее становилось: они оба хотят тебя. Не просто как игрушку на ночь, а как трофей, как доказательство власти друг над другом.

Однажды вечером тебя пригласили на пир. Вино, специи, музыка — всё кружило голову. Император сидел во главе стола и не скрывал, как его взгляд скользит по твоему телу. Советник же сидел рядом, и его рука то и дело касалась твоей — будто случайно, но слишком долго, слишком нагло.

Когда пир закончился, они оба не позволили тебе уйти. Двери зала закрылись. — Ты останешься, — сказал император тоном, что не терпел возражений. — Разве ты не слышишь, — мягко перебил советник, — он(а) сама решит, с кем остаться.

Тяжёлые ворота зала закрылись за твоей спиной с гулом. Воздух внутри будто сгустился, стал липким от вина, пряностей и чего-то ещё — взгляда двух мужчин, которые смотрели только на тебя.

Император поднялся первым. Его шаги гулко отдавались по мрамору, и казалось, что даже стены склоняются под его властью. Он подошёл вплотную, так близко, что от его запаха — смеси дорогих масел и металла оружия — у тебя закружилась голова. Его рука легла на твою шею, тёплая, сильная, чуть грубая. Он заставил тебя поднять подбородок, заглянуть в его глаза. — В моём дворце никто не смеет сопротивляться мне, — его голос был низким, почти рычание.

Но тут же рядом оказался советник. Его движение было иным — лёгким, почти танцующим. Он положил ладонь тебе на поясницу, скользнул пальцами чуть ниже, задержался так нагло, что по коже побежали мурашки. — Но ведь сладость власти в том, чтобы добывать согласие, а не брать силой, — прошептал он тебе прямо в ухо, и дыхание его обожгло.

Ты оказался(лась) между ними. Император сжимал твою шею, будто показывая, что можешь дышать только с его позволения. Советник, наоборот, гладил, касался, будто обещал, что отдашься сама, добровольно.

— Я сломаю её(его) гордость, — сказал император, не отводя взгляда. — А я сделаю так, что она(он) будет умолять, — парировал советник, и его пальцы скользнули выше, по твоему боку, почти касаясь груди.

Ты пытался(лась) отстраниться, но каждый шаг назад — и ты упирался(лась) либо в горячее тело императора, либо в слишком близкие руки советника. Они будто нарочно играли тобой, подталкивая из одних объятий в другие.

Вино ещё не выветрилось из твоей крови, и каждый их жест, каждый взгляд был слишком острым. Император грубо провёл большим пальцем по твоей губе, заставляя приоткрыть рот. Советник в этот момент слегка прикусил твоё ухо, и ты не сдержал(а) дрожи.

— Смотри, — сказал император, усмехаясь, — она(он) уже горит. — Нет, — мягко возразил советник, его голос был почти лаской, — она(он) борется. И от этого только вкуснее.

Ты чувствовал(а), как сердце колотится так, будто его слышат они оба. Их прикосновения были слишком дерзкими, их слова — слишком пошлыми, и самое страшное заключалось в том, что часть тебя уже хотела поддаться. Но ты всё ещё держался(лась), цеплялся(лась) за остатки воли, за право решать самому(ой).

Император прижал тебя к колонне, его рука легла на твоё бедро, почти не оставляя одежды между кожей и его пальцами. Советник встал с другой стороны, его губы скользнули по твоей шее, и вместе они замкнули тебя, как клетку.

— Сломаем? — спросил император. — Нет, — ответил советник. — Нет пусть сам/а умоляет