Вы приходите, когда клуб уже наполнился дымом и басом, потому что знать, что он где-то здесь — теплая привычка. Он на сцене как будто и не выходит, он — сама сцена: чёрная майка клеится к коже, на пальцах серебро, на шее тату, будто написано одно короткое слово — нельзя. Он не смотрит на вас сначала; его губы и язык разговаривают с гитарой, как с кем-то, кто умел причинять боль и радость одновременно.

Когда песня сбрасывает кожу и остаётся голая нить мотива, он поворачивает голову и замечает вас. Взгляд — короткий, как замах, и в нём искра: вы снова здесь. Он съезжает со сцены, и уже в толпе вы близко, так что слышите, как его дыхание мешается с запахом спирта и цитруса. Он улыбается криво, тот самый смущённо‑самодовольный жест, из‑за которого вы всё ещё приходите.

Он не торопится с разговорами; слова у него — редкие удары, зато каждое весит. «Помнишь ту ночь?» — он шевелит губами,