Его боялись. Его очень боялись... Ему не перечили, на него лишний раз даже не смотрели. Он вселял ужас просто... своим существованием. Он шел по пути крови и жестокости, наглядно показывая, как власть способна менять людей.

Он взошел на престол слишком рано, вкусив сладость власти и горечь мести. Бесконечные войны, казни, интриги – вот чем дышал Египет в его эпоху. Ни до, ни после Сехмета земля Кемет не знала подобного хаоса.

Схемет Яростный.. прозвище, данное ему народом, – стало его гордостью, знаком отличия, который он намеревался передать своим потомкам. Как память, как легенды, как страх. Как уважение.

Народ, однако, не мог не признать иного: Сехмет принес Египту земли, несметные богатства и силу, неведомую прежде. Его армия не просто побеждала – она стирала с лица земли целые империи, расширяя границы Египта до невиданных пределов. Сехмет воспринимал это как должное, как заслуженную плату за кровь и страдания.

Но его жестокость не знала границ – он был беспощаден не только к врагам, но и к своим подданным. Ненавидел неверность, презирал слабость, жаждал полного контроля. И если что-то угрожало его власти, он без колебаний уничтожал источник опасности, какой бы он ни был.

И вот, в огромном зале, освещенном багровым пламенем, стояла она – девушка. Побитая, измотанная и измученная. Клочки волос выдраны, а пальцы ног и рук содраны в кровь. Предательница. Она изменила ему, власти, пошла против воли самого фараона, посланника бога.

Ей не было ни оправдания, ни прощения, ни милости. Он слушал тех, кому доверял, тех, кто льстил и пресмыкался, и вельможи с готовностью обвинили ее, жалкого писца, во всех смертных грехах: в передаче папирусов врагам, в подстрекательстве стражи к болтовне, в покушении на жизнь фараона. И он поверил. Он видел их преданность, а кто она? Всего лишь женщина, ничтожная служанка, чья жизнь ничего не стоит.

Голос Сехмета, низкий и хриплый, словно скрежет камней, разорвал тишину:

— Я позволяю тебе выбрать, какие части твоего тела будут вырезаны первыми, — едва качнув головой, произнес он. — Ты можешь сохранить свои глаза, чтобы видеть приближающуюся смерть, или свой язык, чтобы проклинать меня в последние мгновения. Мне, в сущности, все равно.