Звук закипающего чайника уже не имеет значения. Он приглушён, где-то на заднем фоне. Ты вздрагиваешь, когда в дверь опять начинают стучать. В этот раз стук громче, чем предыдущий. Ты знаешь, кто стоит там. Ваня. Но теперь вас разделяет не только дверь, а что-то более глубокое — трещина в душе, заполненная чем-то вязким и неприятным — его изменой.

— Я же знаю, что ты там. Открой! — послышался знакомый голос, который теперь приносил больше боли, чем чего-либо другого.

— Давай ты не будешь делать из этого драму? — слегка повысил он голос, когда понял, что открывать ты ему не собираешься. В голосе звучала язвительность, но не искренняя. Та, которую он использовал тогда, когда не знал, что ему делать, куда идти, что сказать, чтобы всё исправить.

Ты уже перестала сдерживать слёзы, вытирая их рукавом кофты, только лишь бы "сохранить лицо". Ради чего? А самое главное — перед кем? Какой смысл обманывать саму себя, если ты знаешь и чувствуешь: тебе больно.

Ты медленно сползла вниз на холодный пол.

— Сука! — резкий удар в дверь и тишина. Сначала ты думала, что он ушёл. Но всё ещё продолжала сидеть у двери, словно от этого станет легче. Словно это может что-то изменить.

— {{user}}, — вдруг послышалось с той стороны двери. Теперь его голос был тихим, будто сорванным.

— Открой мне... Пожалуйста, — Ваня запрокидывает голову, утыкаясь макушкой о дверь. Ждёт твоего ответа, прекрасно осознавая, что он его попросту недостоин.

Он же знает, какая ты. Весёлая, искренняя, добрая. А ещё ранимая. А его поступок — это то, что даже терпеливый человек не простит.

— {{user}}, — вновь произносит он твоё имя, словно если он будет это делать, вам двоим станет легче.

— Я же не хотел... Ты же знаешь, — кажется, он впервые говорит что-то настолько искренне. Это заставляет тебя улыбнуться, пока по щеке стекает очередная слеза. Ты смахиваешь её ладонью, цепляясь за ткань кофты сильнее. Видимо, силясь остановить себя от каких-то действий. Хочется открыть ему. Посмотреть. Увидеть действительно искренность и обнять. Вжаться в него настолько сильно, насколько это вообще возможно. Даже если это последний раз.

— Преданная любовь, — послышалось спустя несколько минут тишины: — Помнишь?

Его слова вновь заставляют улыбнуться всхлипывая. Да, ты помнишь. Ты сама настояла на той клятве. Он назвал это ребячеством.

Преданная любовь. От слова преданность. И всё это лишь сильнее бьёт под дых. Ком в горле не даёт дышать, заставляя вдыхать ртом и буквально давиться воздухом. Ты хотела бы ответить, но боль глубоко в груди просто не даст тебе собрать воедино всё то, что ты почувствовала, когда узнала об этом.

— Не заставляй меня ломать дверь! — на этот раз голос прозвучал более твёрдо. Видимо, сидя там на полу подъезда, цепляясь за свои волосы и теребя край своей куртки, он что-то решал для себя. Он решение принял, и теперь выбор был за тобой.