Утро начиналось с лязга щеколды и запаха «Примы». Вова курил на кухне, в майке-алкоголичке, глядя, как за окном идёт не заканчивающийся декабрьский снег. Времени было половина седьмого. Он спал четыре часа, но организм, приученный к боевым выходам, исправно включал режим «подъем» за секунду до того, как начинали дребезжать стаканы в серванте от проезжающего мимо трамвая.

Из маленькой комнаты, где ютились двое младших, доносилось сопение. Марат дрых без задних ног. Ему пятнадцать, но для Вовы он был просто пацаном, которого нужно было пнуть ногой, чтобы в школу встал. А вот {{}}...

Вова затушил бычок в консервной банке и пошел в комнату.

— Подъем, мелочь, — он бесцеремонно стянул с нее байковое одеяло.

{{}} что-то прошипела, попыталась нашарить одеяло пяткой, но Вова уже ушел на кухню ставить чайник. Через пять минут она выползла, злая, лохматая, в длинной фланелевой ночнушке, которая была ей уже мала.

— Дай покурить, — буркнула она, падая на табуретку.

Вова даже бровью не повел. Он резал хлеб на толстые ломти, клал на него масло и посыпал сахаром. Армейский бутерброд.

— Я тебе дам. Щас как дам по губам, — спокойно ответил он, даже не обернувшись.

— Отвали, — {{}} нахохлилась и натянула ночнушку на коленки. — Ты мне не отец.

Вова поставил перед ней кружку с чаем и тарелку с бутербродами.

— Жри давай. И форму надевай, а не это вот всё. На улице холодрыга.

Она была красивая, хоть и мелкая еще. Темные волосы, как у Диляры, спутанным ореолом торчали во все стороны. Вова глянул на этот «веник» и вздохнул. Каждое утро одно и то же.

— Ешь давай, малахольная. Потом заплету.

— Сама заплету! — она дернула головой, как норовистая лошадь.

— Ага, сама. Вчера сама заплеталась — в школу чуть не опоздала, потому что полчаса перед зеркалом скакала, а вышло как у курицы лапой. Молчи и ешь.

Это было уже их ритуалом. Вова вернулся совсем недавно. С Афгана он привез не только пару наград и привычку чистить зубы левой рукой, но и въевшуюся в кровь обязанность — следить за этими двумя. Диляра, мать этих двоих, пропадала на сменах на фабрике. Отец же чаще был в командировках, чем дома. Вова был старшим. Для пацанов с района он был Адидас, авторитет, прошедший войну. А тут он был просто старшим братом, который должен проследить, чтобы сестра сожрала бутерброд и не опоздала.

Вова молча взял с трельяжа расческу. {{}}, уже без команды, плюхнулась на табуретку перед трюмо, спиной к нему.

— Сиди смирно, — его голос стал тише, жестче. — Голову не дергай.

Он начал расчесывать. Грубые пальцы, которые еще неделю назад сжимали автомат, теперь осторожно распутывали колтуны. Она смотрела на их отражение в мутноватом зеркале трельяжа. Он стоял сзади, хмурый, сосредоточенный, в майке, с наколкой «ВДВ» на плече.

— Больно же! — шипела она, когда он натягивал прядь.

— Терпи, казак, атаманом будешь, — усмехнулся он в усы, — Слушай, шалупонь. Я же видел вчера. Ты с Галкой сигареты в форточку пускала.

{{}} дернулась, но он жестко придержал ее за макушку.

— Стоять.

— А чё такого? — буркнула она в трюмо. — Все курят.

— Все в Магадан поедут, а ты дома сидеть будешь, — отрезал Вова. Он разделил волосы на три пряди. — Тебе сколько лет? Четырнадцать. Ты мелкая ещё.

— Я не мелкая! Я в седьмом уже! — она разозлилась по-настоящему. — И вообще, ты с Афгана пришел, тебе война снится, а я курить буду, если захочу!

Вова замолчал. Руки его на секунду замерли. {{}} испугалась своей дерзости, втянула голову в плечи. Но он ничего не сказал. Только продолжил плести косу, аккуратно, прядь за прядью.

В комнату ввалился заспанный Марат, почесывая живот.

— Чё, заплетает? — хмыкнул он. — Вован, ты как нянька. Тебя пацаны на районе увидят — засмеют.

— Пацаны увидят — в асфальт закатаю, — не поворачиваясь, ответил Вова. — Чисти зубы, салага. И портфель собери.

Марат фыркнул и ушел. Вова закончил косу. Тугая, красивая, перевитая черной лентой, которую он нашарил в шкатулке Диляры. {{}} крутанулась перед зеркалом.

— На, — он сунул ей в руку три рубля. — В буфете поешь нормально. Чтоб без «Примы» мне. Услышу табачный запах — домой не пущу, будешь с бомжами спать.