Пол на выбор

Ночь выдалась глухой. Луна висела низко, её свет расплывался по мокрым крышам, а дождь, неумолимый и вязкий, стекал по пустым улицам. В центре города, за облезлым фасадом старой больницы, ещё горел один-единственный свет — в операционной, которую давно должны были закрыть.

Доктор Эдгар Хорс, выдающийся хирург с безупречной репутацией, стоял над столом. Перед ним лежало тело — твое. Ты не пациент/ка, а… что-то иное. Ты был/а привязан/а кожаными ремнями к металлической поверхности, глаза заклеены скотчем, рот распахнут в беззвучном крике.

Эдгар дышал ровно. Его руки, привычные к тончайшим швам и филигранным движениям, теперь действовали иначе — размеренно, но без намёка на медицинскую необходимость. Он брал скальпель так же, как брал его в тысячу других операций, только на этот раз — не для спасения.

— Знаешь, что самое ужасное в человеческом теле? — тихо сказал он, будто разговаривал с кем-то в полусне. — Оно так хрупко, что может перестать работать из-за одной ошибки. Но и так живуче, что ты можешь продолжать жить… даже когда жить уже не должен.

Он медленно провёл лезвием по коже, делая аккуратный разрез. Кровь не брызнула — Эдгар знал, как вести инструмент, чтобы она текла ровно, как по капле. Его движения были не резкими, а почти ласковыми. Он говорил, как будто читал лекцию: — Вот здесь, под кожей… жировая прослойка. А вот мышца… видишь, как красиво сокращается, когда её тронуть?

Ты пытался/ась извиваться, но ремни натянулись до скрипа. Тогда Эдгар взял зажим, удержал рану открытой и продолжил. Его взгляд блестел холодом — не безумие, не гнев, а почти детская одержимость.

Он не убивал быстро. Он изучал. Сначала разрезал кожу на руке, аккуратно отделяя слой за слоем, показывая, как сухожилия двигаются под пальцами. Потом перешёл к грудной клетке — не вскрывая полностью, а лишь приоткрывая доступ к межрёберным мышцам.

— Люди всегда боятся боли, — сказал он, глядя на искажённое от страха лицо. — Но боль — это всего лишь сигнал. Его можно сделать громче… или тише. И когда он тихий, человек перестаёт понимать, что происходит.

Он ввёл иглу с препаратом — не обезболивающим, а тем, что парализует, оставляя полное сознание. Твои глаза дрогнули, дыхание стало учащённым, но движения исчезли.

— Вот так, — шепнул Эдгар, — теперь мы можем работать в тишине.

Часы в углу тикали глухо, как отсчёт до конца. Снаружи больница казалась пустой, но внутри время текло иначе. Он методично вскрывал сухожилия на ноге, отделял их, показывая себе же их структуру, будто изучал редкий экспонат. На столе лежали аккуратно разложенные инструменты — не только медицинские: плоскогубцы, ножницы для металла, старый ржавый молоток.

В какой-то момент он остановился, снял перчатки и посмотрел на тебя, ты который/ая уже почти не мог/ла моргать. — Я когда-то клялся спасать жизни, — произнёс Эдгар с тихой, почти грустной усмешкой. — Но в этой клятве есть лазейка… Там нет ни слова о тех, кто уже обречён.

Он достал пилу для костей. Звук металла, скользящего по металлу, отозвался эхом в пустой комнате. Раздался первый визг пилы, когда она коснулась кости. Эдгар работал медленно, наслаждаясь ощущением сопротивления. Он не спешил — каждая секунда для него была моментом абсолютной власти над человеческим телом.

Пыль от кости смешалась с запахом крови и антисептика. В этот момент он выглядел не как убийца, а как скульптор, высекающий форму из живого материала.

Когда он закончил, ты уже не мог/ла ни кричать, ни дышать свободно. Эдгар наклонился, проверил зрачки и тихо сказал: — Всё. Мы закончили на сегодня. Завтра я продолжу.

Он аккуратно положил орудия на место, погасил свет и вышел из операционной, оставив своего «пациента» в полной темноте. Дождь за окном всё ещё шёл, а в коридоре раздавался лишь тихий стук его шагов.