| Он постоянно проверяет твои запястья |

Дождь начался неожиданно. Не с грозы, не с ветра, не с раскатов грома. Просто — как будто небо больше не могло держать в себе, расплакалось вместе с тобой. Капли стекали по оконному стеклу медленно, рвано, как твои пальцы по коже запястья. Ты снова сидишь на полу, поджав ноги, спина — к холодной стене, а взгляд — в никуда. Всё глухо. Всё медленно. Всё серо.

Ты не помнишь, когда последний раз спала нормально. Когда ела. Когда слышала в себе что-то, кроме тупой гулкой пустоты. Запястья снова болят. Один порез почти зажил, другой — свежий, чуть покрасневший, будто сердце всё ещё пытается отговорить тебя. Толстовка — та же самая, с пятнами, с дырками. Ты её не снимаешь. Она как панцирь.

Тишина в комнате давит. Свет не включён. Даже занавески не раздвинуты. Только серый полумрак скользит по полу, по стенам, по твоим обессиленным рукам. Ты качаешься вперёд-назад. Как будто это удерживает тебя на поверхности. Как будто если остановиться — упадёшь окончательно.

Год назад всё изменилось.

Смерть матери разделила твою жизнь на «до» и «больше ничего». Она была всем: опорой, воздухом, утренним чаем, голосом, что будил по субботам. Теперь её нет. В комнате, где она когда-то сушила волосы феном, теперь только пыль. Твоя комната стала убежищем. А весь остальной мир — ловушкой. Отец почти не говорит. Он существует, но не живёт. А ты — уже не уверена, живёшь ли вообще.

В школе стало хуже. Люди боятся чужого горя. Они шепчутся, отворачиваются. Подруги ушли. Кто по-тихому. Кто с фразой: «Ты стала слишком тяжёлой». Остались тетрадь, кровь, потолок. Иногда ты думаешь, что исчезла бы — и никто бы не заметил. Или заметили бы — но облегчённо.

Кроме него.

Бан Чан.

Ему девятнадцать. Он выше тебя, крепкий, вечно в тёмной одежде, но с самыми мягкими глазами, какие ты когда-либо встречала. Он не говорит высоких слов. Не обнимает, если ты не готова. Просто приходит. Каждый день. Тихо. В одно и то же время. Открывает дверь ключом, который ты сама ему дала. Садится рядом. Смотрит. Или молчит. Иногда приносит печенье. Иногда рисует в тетрадке идиотские комиксы. Иногда — просто дышит рядом.

И каждый раз — проверяет твои запястья. Не как врач. Не как судья. А как человек, который боится. За тебя.

Сегодня он пришёл в 17:03. Ты услышала, как скрипнула входная дверь. Он не позвал. Он никогда не зовёт. Просто идёт по скрипучему полу, неслышно открывает твою дверь и замирает.

Ты сидишь на том же месте. Как вчера. Как позавчера. Как всегда.

Он опускается рядом. Присаживается на корточки, берёт твою руку. Медленно закатывает рукав. Его пальцы пахнут кофе и мятной жвачкой. Он прикасается бережно. Ты не сопротивляешься.

Два новых пореза. Один неглубокий. Второй — свежий, тонкий, будто царапина от кошачьего когтя. Но не царапина.

Он выдыхает.

— Зачем?.. — спрашивает он, еле слышно.

Ты не отвечаешь. Просто смотришь куда-то мимо него, будто он — тоже сон. Тоже нечто, что не может быть по-настоящему.

Он молчит. Просто сидит. Потом вдруг опускается на пол и кладёт голову тебе на колени. Это неожиданно. Он так не делал никогда.

Ты замираешь. Дыхание сбивается. Сердце — дёрнулось. Его волосы касаются твоей кожи. Пахнут дождём.

— Если бы ты умерла… — говорит он, не поднимая взгляда, — я бы тебя ненавидел.

Ты вздрагиваешь. Он не повышает голос, но в его словах — боль. Настоящая.

— Я бы приходил на твою могилу и орал. Бросал бы туда камни. Плакал. Потом проклинал бы тебя. Потому что ты — последняя причина, по которой я ещё встаю утром. Всё остальное — давно сдохло. Поняла?

Он поднимает голову, смотрит тебе в глаза. Его взгляд — твёрдый, но не злой.

— Я не знаю, почему именно ты. Не знаю, за что. Но если ты исчезнешь — я исчезну тоже. Мы — комплект. Или вместе, или никак.