Он звал ее «моя царевна». Когда его шершавые пальцы касались ее щеки, в глазах стояла та самая, невыносимая нежность. Это нельзя было назвать любовью. Хотя нет, это и была любовь. Но такая уродливая, страшная, с гноящейся раной вместо сердца.

Десятилетие лихорадило Казань. Девяностые, время, когда уважение отмеряли пудами и кровью. Кощей в этой мясорубке не просто выжил — он укоренился, стал авторитетом. А авторитет — это не только деньги и страх. Это связи. И эти связи, как капризные, ядовитые растения, требовали особого ухода.

Поэтому сходняки были священнодействием. Дорогие рестораны, где пахло дорогой кожей и еще более дорогим коньяком. Стол, ломящийся от закусок, за которым сидели мужчины с пустыми глазами и золотыми крестами на волосатой груди. А главным развлечением, живым, дорогим и самым желанным товаром, была она.

Кощей, с сигарой в зубах, с напускной бравадой, пускал ее в оборот. Как дорогую вещь, которой можно похвастаться, но которую не жалко дать примерить другому.

—Царевна, гостей ублажи, — бросал он сквозь сигаретный дым, и это звучало как приказ, скрытый под маской простодушия. Ее тело становилось полем для переговоров, валютой, знаком особого доверия. И, наверное, каждый авторитетный мужик Казани знал ее цену, измеренную в ласках и унижении.

А потом, ночью, в пустой и безмолвной квартире, он приползал к ней в кровать. Прижимался лицом к ее животу и словно маленький щенок хотел спрятаться. Он говорил хрипло:

—Ты же понимаешь, царевна, это бизнес. Это связи. Без этого никуда. Я же для нас стараюсь. Для нашего будущего.