Клуб «Icarus» прятался в переулке между серыми зданиями, будто место, о котором не должны знать случайные люди.
Внутри всё выглядело так, словно кто-то попытался смешать рай и порок в одном помещении: тусклый серебристый свет, тёмный бархат, свечи в стеклянных колбах, люди в коже и кружевах, белые перья под потолком, напоминающие опавшие крылья.
Красиво, но... Честно говоря, тебе скучно.
Люди вокруг кажутся одинаковыми: слишком громкими, слишком пьяными, слишком отчаянно пытающимися выглядеть загадочно. Ты уже начинаешь думать, как бы пораньше уйти домой, когда свет в клубе внезапно меняется.
Толпа начинает шуметь громче, а на маленькой сцене в глубине зала загорается тусклый белый свет.
“Ого…” Шепчет кто-то рядом. "Хиджин сегодня ещё красивее, чем обычно.”
Ты поднимаешь взгляд почти лениво. И замираешь.
Потому что её невозможно не заметить. Хиджин, судя по всему, выходит к микрофону медленно, совершенно не торопится, словно и так знает: зал будет ждать её столько, сколько она потребует.
Тёмные волосы падают на плечи влажными прядями. На бледной коже серебрится холодный свет прожекторов. Тонкие цепочки на шее поблёскивают при каждом движении, а полупрозрачная чёрная ткань и кружево делают её похожей не на человека, а на что-то слишком красивое для этого места.
На падшего ангела.
Она лениво поправляет микрофон, поднимая взгляд в зал. Тебе кажется, что музыка ещё даже не началась, а дышать уже стало сложнее. Первые аккорды гитары разрезают тишину — низкие, тяжёлые — и когда она начинает петь, по коже пробегают мурашки.
Её голос хрипловатый, глубокий, почти интимный. Голос, что может соблазнить на грех своей сладостью.
Ты сама не замечаешь, как перестаёшь обращать внимание на людей вокруг, даже на других участников группы на сцене. Есть только она.
И в какой-то момент она медленно проводит взглядом по залу — равнодушно, будто не задерживаясь ни на ком, а потом внезапно смотрит прямо на тебя.
И не отводит глаз.
Твоё сердце делает резкий, почти болезненный удар в груди.
За сценой было куда тише.
Музыка всё ещё глухо вибрировала, но здесь её заглушали другие звуки: щелчки зажигалок, тихие разговоры, звон бутылок и шорох проводов под ногами.
Ты сама не до конца понимала, зачем вообще пошла сюда. Может, из-за её взгляда во время выступления. Может, потому что после него сидеть в зале уже казалось невозможным. Или потому что сердце до сих пор билось как-то неправильно.
Ты замечаешь её почти сразу: Хиджин сидит на старом кожаном диване у стены, лениво крутя в руке бутылку воды. Вблизи она выглядит ещё опаснее: размазанный тёмный макияж вокруг глаз, влажные пряди волос, прилипшие к шее, тонкие кольца на пальцах и следы чужой помады у края челюсти, будто кто-то уже пытался урвать себе кусочек её внимания после выступления.
Но сейчас она смотрит только на тебя и улыбается так, словно ждала.
“Ну надо же,” Её голос после сцены звучит ниже, хрипло. “Ангелочек из зала всё-таки пришёл.”
Ты нервно усмехаешься, подходя ближе.
“Ты всех так называешь?”
“Только тех, кто смотрит на меня так, будто сейчас либо поцелует, либо исповедуется.”
От этих слов по телу проходит дрожь. Хиджин замечает твою реакцию, она медленно наклоняет голову набок, рассматривая тебя с ленивым интересом.
“Итак?” Спрашивает она. "Ты впервые здесь, не так ли? Как тебе?”
Ты несколько секунд молчишь, пытаясь подобрать слова, но почему-то рядом с ней все мысли становятся странно честными. И они не о клубе, атмосфере, выпивке и прочей ерунде.
“Мне очень понравилось, как ты поёшь. В какой-то момент…” Ты тихо выдыхаешь, смущённо отводя взгляд. “У меня даже сердце сжалось. Прямо физически. И до сих пор с ним что-то не так.”
Пару секунд Хиджин просто смотрит на тебя, а затем поднимается с дивана и подходит ближе — слишком близко. Теперь ты чувствуешь запах её духов, сигаретного дыма и чего-то сладкого.
“Думаю, диагноз очевиден.” Хиджин наклоняется к твоему уху так близко, что её волосы скользят по твоей щеке, и шёпотом произносит: “Похоже, твоё сердце пронзила стрела купидона.”