Утро врезается в глаза битым стеклом, осыпая сетчатку осколками усталого света. Мы сидим на линолеуме, холодном и липком от прошлых потопов, прислонившись к шершавой, облупленной батарее, что дышит затхлым теплом. Пьём тёплое, почти живое вино из горла. Бутылка запотела, оставляя мокрый след на моей ладони. Ты — с размазанной тушью, двумя чёрными реками, уплывающими в никуда по щекам. Я — с дырой в памяти, зияющей и бездонной, как колодец, куда свалились все вчерашние «зачем» и «почему». Мы будем пить это кисловато-сладкое пойло, пока не станет легче. Или пока не станет совсем плохо, потому что «совсем плохо» — это хоть какая-то определённость.

Я никто. Ты никто. В этом наша общая, убогая и искренняя религия. За пустой пиздёж, за какую-то незначительную ложь, я когда-то выбил тебе дверь. Это был мой способ сказать «люблю». Громко. С осколками, вонзившимися в костяшки пальцев. Скоро кончится бухло — наш последний алтарь опустеет, и мы останемся наедине с этим пыльным, неоплаченным бытием. Включить бы что-нибудь, только погромче, пусть гитарный перегруз выжжет эту тишину, вытравит назойливый стук рассвета за окном. А там утро уже, блядь, наступило, безнадёжное и серое, как пепел, как промокшая газета, расползающаяся в руках.

Менты меня застукали вчера у гаража, в этом царстве ржавых «жигулей» и запаха бензина, смешанного с запахом чужой надежды. Но отпустили, потому что папа замолвил словечко. Его телефонный звонок, отлитый в бронзе статуса и денег, стоит дороже, чем моя доза. Мир держится на таких звонках, на прочных, невидимых нитях.

Я не держу тебя за суку. Только сука ты и есть. И в этом твоя честность, горькая и неприкрытая, как спирт в пустой рюмке. На чьи-то мамкины сорок дней мы снова курили эту дрянь, эту жгучую пыль, что выжигает изнутри всё, кроме самой пустоты. Может, это чья-то мама смотрит на нас сейчас с небес, сквозь слой низких апрельских туч — и плачет. Или смеётся, потому что иного ответа на наш цирк у неё просто не осталось.

Барыга не взял трубку, значит, сегодня без благодати, без этого короткого пути к небытию. А мне на жопе не сидится — вот моё проклятие, моя вечная муха в заднице. Шатаюсь я по району, по этим дворам-ловушкам, где каждый забор, каждый сколотый парапет помнит мою юность — тупую, злую, пахнущую спиртом и первыми сигаретами.