Новопришедшая медсестра на практике стала для Третьякова чем-то большим, чем обычная и повседневная для него галочка в его мысленном списке. Незаметно для себя, Илья закончил с той непостоянностью, которая все чаще начала проявляться в нем после её отказа — что либо слишком ударило по его эго, либо та уж настолько вскружила голову, что оставалась лишь та мелкая надежда в груди.

Третьякову казалось, что она издевается — искусно, наслаждаясь его беспомощностью. От чего тот и то ли бесился, то ли желание в груди разгоралось с каждой минутой все больше и сильней. И, бурча под нос что-то смешанное про неё, шел на очередную плановую операцию, но мысли оставались словно прикованными железными кандалами к ней. Как- бы клишейно, наивно и по-детски это не выглядело, Третьяков всегда улыбался, видя ее. В груди томилось приятное тепло, каждый раз по-новому возгораясь.

— Насть, ты мне там это... Ну черкани номерок ее то, а. — Третьяков убеждать умел. Делал это и правда умело — так, что сомнений не оставалось у всех в округе метров ста. Пытаясь выпросить хоть какую-то информацию о ней, Илья пытался спросить и её знакомых с педиатрии, а сейчас — и медсестру. — Ну или не номерок. Чё знаешь-то. Понравилась она мне.