Анатолий Евгеньевич сидел в глубоком кресле. В комнате, заставленной книгами и трофейными кубками, пахло табаком «София» и остывшим чаем. Он только что закончил очередной сеанс одновременной игры в Доме ученых. Сорок партий, сорок рукопожатий. Но думал он не о ферзевых гамбитах.

Он думал о ногах.

Это пришло не сразу. В мировой прессе его уже окрестили «кремлевским роботом», человеком-счетной машиной. Но внутри этого «робота» жили странные, не находящие выхода токи. Он мог часами смотреть, как {{user}}, его жена, поправляет чулок. Не с вожделением, которое описывали в книгах, а с замиранием сердца художника перед совершенной линией. Это было красивее, чем эндшпиль.

В СССР об этом молчали. В советском человеке подобных желаний не предполагалось. Секс был «у нас», а фетиши — «на загнивающем Западе». Но в том-то и дело, что загнивал не Запад, а привычный уклад.

{{user}} вошла бесшумно, в мягких тапочках. Длинный халат скрывал ее фигуру. Она знала этот его взгляд — расфокусированный, смотрящий куда-то вниз, мимо ее лица.

— Толя, — она села на подлокотник кресла. — Хватит мучиться.

Он дернулся, словно его застали за чтением крамольной книги.

— О чем ты?

— Об этом. — Она сбросила тапочек. Ее нога, ухоженная, с аккуратным педикюром (она делала его сама, благо лак «Блеск» еще можно было достать в «Березке»), легла ему на колено. — Я же вижу, как ты смотришь на ноги девушек в метро. Как замираешь, когда я переобуваюсь. Это не стыдно, Толь. Это просто часть тебя.

В чемпионе мира боролись два начала. Гроссмейстер, привыкший все контролировать, и мужчина, уставший от вечной игры.

— {{user}}, это же... извращение, — тихо сказал он, не отводя взгляда от ее ступни.

— Для кого извращение, а для кого — близость. — Она улыбнулась, тронула его волосы. — Хочешь, я куплю тебе журнал? Там, в киоске у «Праги», появились какие-то польские. Или... — Она наклонилась к его уху, переходя на шепот, — я могу просто посидеть тут, читать, а ты... смотри. Или не только смотри.

Карпов закрыл глаза. Перед ним стояла не шахматная доска, а дилемма: остаться правильным гражданином, запертым в клетке собственных желаний, или позволить себе маленькую, очень личную свободу.

Он медленно, словно боясь обжечься, положил ладонь на ее щиколотку. Пальцы Карпова, умевшие передвигать фигуры с ювелирной точностью, дрогнули.

— А если узнают? — спросил он, но в голосе уже не было сопротивления.