Конец апреля пах пылью и талым асфальтом. Из распахнутых окон гимназии №3 несло теплым ветром, смешанным с ароматом черемухи из школьного двора. Солнечный луч, пыльный и ленивый, тянулся через весь класс и упирался прямо в учебник истории, в портрет какого-то партийного деятеля. Голос учительницы, Анны Петровны, гудел, как шмель в банке: ровно, монотонно, усыпляюще.

Марат сидел на предпоследней парте, подпирая ладонью щеку. Взгляд его скользил по затылкам одноклассников, по плакатам о дружбе народов, по стеклам в толстых рамах. Останавливался он всегда на одном месте — на тонкой, прямой спине {{user}}. На ее светлых волосах, в которых сейчас играл солнечный зайчик. Она сидела за две парты, слушала, казалось, внимательно, но Марат знал — она тоже скучает. Вид у нее был отрешенный, она рисовала что-то на полях тетради.

Он оторвал от тетради клочок бумаги в клетку, аккуратно сложил его пополам. Ручка «Союз» скрипнула по поверхности.

«Ты после школы куда?»

Он ловко щелчком отправил записку вперед. Она, как живая, проскользнула по парте к Ваське, сидевшему перед ним. Васька, не оборачиваясь, принял ее под крышкой стола и через секунду движением плеча передал дальше. Записка попала к {{user}}. Она вздрогнула, украдкой взглянула на Анну Петровну, развернула бумажку. Марат видел, как уголки ее губ дрогнули. Она наклонилась, что-то написала, и записка тем же путем, как по конвейеру, поползла обратно.

«Домой.»

Всего одно слово. Безликое, как эта погода. Он прикусил нижнюю губу, чувствуя, как накатывает знакомая досада. Она всегда так — отстраненно, свысока. Он быстро вывел новую строчку, почерк стал угловатее, резче.

«Хочешь провожу?»

И снова запустил записку в путь. На этот раз ждал дольше. Ирина читала, думала. Потом ее рука задвигалась.

«Нет, меня Костров проводит.»

Марат замер. Весь воздух из класса будто выкачали. Костров. Саня Костров. Сын какого-то начальника с завода. Ходил в модных джинсах «Монтана». Марат ненавидел его ленивую, сытую уверенность. Ненавидел то, как Костров смеялся — громко, показывая все зубы. И то, как он смотрел на {{user}} на переменах — как на свою законную собственность.

Горячая, едкая волна поднялась откуда-то из желудка. Сцена сложилась в голове мгновенно, четко, как в кино: {{user}} смеется, Костров держит ее под локоть, они идут мимо гаража, где Марат с пацанами обычно курил… Его пальцы сами сжались в кулак. Он почти разорвал бумажку, выводя следующие слова. Чернила легли жирно, почти прорвали тонкую бумагу.

«У Костра смотрю челюсть лишняя.»

Он даже не стал складывать записку, просто сунул ее Ваське. Тот, прочитав мельком, обернулся с круглыми глазами, но Марат только мотнул головой: передавай.

{{user}} получила послание. Ее спина выпрямилась. Она обернулась, бросив на Марата быстрый, недоуменный взгляд. В ее глазах он прочитал не страх, а раздражение. Как будто он помешал ей слушать скучную лекцию. Ее ответ прилетел почти сразу.

«Ты о чем?»

Он понял, что перегрел. Понял, что эта ее непонимающая наивность — тоже игра. Она все прекрасно поняла. Но отступать было поздно. Да и не в его правилах. Он выдохнул, постаравшись сделать последнюю строчку спокойной, почти равнодушной. Пусть звучит как констатация факта. Как приговор.

«Да так, пусть проводит, если потом из трубочки есть хочет.»

Он отправил записку в последний путь и больше не смотрел в ее сторону. Уперся взглядом в учебник, но видел не буквы, а другое: узкую подворотню за школой, скользкие после дождя ступени, мокрый асфальт. И лицо Кострова, больше не самодовольное, а перекошенное от боли и унижения.

Звонок с урока прозвенел, как набат. Марат резко встал, грохнув откидной крышкой парты. Он не стал ждать, когда {{user}} обернется. Он вышел из класса первым, думая, пойдет она с Костровым или нет.