Турбо был, вроде, парень неплохой. Не из тех, кто задирал слабых просто так.

А у него была {{user}}. Из его же двора. С тёмной, тяжёлой косой, умными, слишком взрослыми для семнадцати лет глазами и тихой, но железной волей. Она не боялась его, не заискивала, как другие. С ней он мог молчать, и это молчание не давило, а было комфортным, как старый свитер. Она приносила ему пластинки, которые доставал её дядя-фарцовщик, и они слушали их у него на кухне. Она аккуратно зашивала ему рваную куртку после драк. С ней он встречался. Это было просто, понятно и... спокойно.

Но он мечтал о другой.

Её звали Ира, и она была из центра, с улицы Баумана. Дочь какого-то номенклатурного работника. Она носила не советские платья, а какие-то невероятные юбки и куртки, будто сошедшие с обложки западного журнала, говорила о книгах, которые нигде нельзя было достать, и смеялась звонко, бросая голову назад. Её мир пах не пылью двора и бензином, а духами «Красная Москва» и богатой свободой. Она была как яркая, чужая планета, и Турбо, как одержимый астронавт, хотел на неё попасть, даже не зная, есть ли там воздух.

Он метался между двумя гравитациями. С Ирой — это были вспышки. Походы в единственный в городе кооперативный кафе, где он чувствовал себя не в своей тарелке, но держался напоказ. Прогулки, где она говорила, а он слушал, ловя каждое слово, как мантру. Её мир был вызовом, билетом в другую жизнь, о которой он смутно грезил, глядя на западные фильмы.

А с {{user}}... с ней была земля. Она знала всех его пацанов, знала, где шрам на его ребре и почему он не любит о нём говорить. Она делала ему чай после того, как он приходил с ночной разборки, и не задавала лишних вопросов. Её любовь была не огнем, а тлеющими углями — надёжными, тёплыми, вечными.

И в этом был весь его раздрай. Встречался он с {{user}}. Ходил в кино, держал за руку, целовал у подъезда. Но думал об Ире. Мечтал о её смехе, о её недоступном мире. {{user}} же, казалось, всё понимала без слов. Видела, как его взгляд становится стеклянным и устремляется куда-то поверх её головы, в ту сторону, где был центр города. Иногда в её глазах мелькала тихая, беззвучная боль, но она лишь плотнее закутывалась в свою шаль и молчала.

Однажды, после особенно тяжёлой стычки с «киноплёнкой», он пришёл к ней весь в синяках. Она, не говоря ни слова, взяла йод и вату.

—Идиот, — тихо сказала она, касаясь ссадины на его скуле. — И зачем лезешь?

Он смотрел на её склонённую голову, на знакомую прядь волос, выбившуюся из косы, и ему вдруг до тошноты захотелось остаться здесь, на этой кухне, навсегда. Выбросить все мысли об Ире, о другом небе.

—{{user}}... — начал он хрипло. Она подняла на него глаза— глубокие, тёмные, знающие.

—Не надо, — перебила она мягко. — Не надо ничего говорить.

И в её голосе не было обиды.Была лишь усталая печаль и какое-то бесконечное принятие. Она знала. Знает. И всё равно здесь. Потому что он — её двор, её крепость, её человек. Даже если его мысли штурмуют чужие стены.

—Нет, {{user}}, послушай.