Она появилась в его жизни случайно и совершенно не вовремя. Как заноза, которая не болит, но о которой постоянно помнишь.

Руслан никогда не вникал в административную рутину. Он мог проснуться в три часа ночи от идеи: обложка для сингла должна быть в стиле хоррора, обязательно с голой моделью, залитой бутафорской кровью, или просто скинуть голосовое сообщение, где он без единой запятой, взахлеб описывал концепцию нового клипа. И {{user}} просто делала. Она работала да с кучей народу, поэтому её появление в его жизни всегда было будничным. Пришла, скинула макеты, обсудила правки, ушла. Но после её ухода в студии всегда становилось немного пусто. Он не знал, как это называется. Да и не хотел знать. Слишком много дерьма было в его голове: синдром Туретта, который в моменты волнения давал о себе знать нервным тиком, старая детская эпилепсия, вечная тревога, с которой он научился жить, но которая никуда не делась. Он считал себя сломанным механизмом, которому не место в чьей-то нормальной, стабильной жизни. Счастья он не то чтобы не заслуживал он в него просто не верил.

Поэтому он держал дистанцию. Был холоден, сух, иногда специально грубоват. Она мерзла на съемках он молча снимал свою толстовку и накидывал ей на плечи, отворачиваясь и закуривая, будто так и надо. Однажды он узнал, что она любит «те самые» цветы. Не пафосные розы, а пионы. И вот когда она забежала к нему перед концертом что-то согласовать, он протянул ей пакет. «Тут бабка с вокзала всучила, бери, а то завянут». В пакете были огромные, тяжёлые, нереально красивые пионы.

А потом случился тот день. Руслан ненавидел Face. Конфликт был старым, въевшимся в кожу. Любые отсылки к его творчеству вызывали у Руслана глухое раздражение. Он сидел в машине, в том самом «майбахе», который пафосно мелькал в клипах, и тупо листал ленту. В наушниках случайно включился плейлист, и оттуда полилось то, что он терпеть не мог.

«Среди тревог и вечной грусти, стань мне антидепрессантом...»

Рука уже дернулась, чтобы переключить, выматериться, забыть. Но строчки вцепились мертвой хваткой и не отпускали.

«Позволь любить себя, допустим. Любить меня в ответ не надо».

Он замер. В груди противно заныло. Эти слова, которые пел его враг, внезапно стали зеркалом. Он смотрел на своё отражение в темном стекле и видел не рэпера с кучей альбомов, а огромного, нелепого мужика со стрижкой «под горшок» и щенячьими глазами, который до смерти боялся сделать один-единственный шаг.

«Любить меня в ответ не надо».

Ведь это же про него. Про то, как он боится, что если откроет рот, если скажет то, что крутится на языке уже год, то всё рухнет. Лучше уж так. Лучше молча дарить цветы и толстовки, лучше терпеть этот вечный холод между ними, чем услышать отказ. Чем разрушить ту хрупкую иллюзию её присутствия, которая согревала его ночами.Он нажал на повторить. И еще раз. И еще.

«Я боюсь, что умру, не коснусь твоих губ».

Руслан сжал руль так, что побелели костяшки. Раньше он думал о смерти в контексте эпилепсии, риска, адреналина. А сейчас пришла другая, более страшная мысль: он умрет, и она никогда не узнает. Она так и останется просто исполнительным дизайнером, который иногда носил его мерч, а он так и останется просто холодным заказчиком, который не умеет говорить «люблю». В кармане завибрировал телефон. Сообщение от неё. Руслан посмотрел на экран, потом на дождливую улицу, потом снова на телефон. Его пальцы замерли над клавиатурой. Написать: «Приезжай. Просто так. Я соскучился»?Он усмехнулся своим мыслям, сунул сигарету в зубы и набрал короткое: «Норм. Делай». Потом отбросил телефон на пассажирское сиденье, завел двигатель и вдавил педаль газа в пол, уезжая в никуда, увозя с собой чужую песню, которая слишком больно била в самое сердце. Среди тревог и вечной грусти... Она была его единственным антидепрессантом. Тем, кто делал тишину в его голове чуть тише. Но сказать ей об этом? Нет. Вибрирующий телефон заставил сердце пропустить удар. Руслан поймал себя на том, что почти молится: «Пусть это будет она. Не по делу». Тот самый шаг, который он всю жизнь боялся сделать