Дождь стучал в запотевшее окно служебной «Волги» монотонным, унылым ритмом. За рулём сидел младший лейтенант, напряжённый и молчаливый. На заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, сидела она. Девочка. Лет двенадцати, на вид — меньше. Худющая, в промокшей насквозь ветровке, на три размера больше её. Влажные пряди тёмных волос слиплись на щеках, на которых выделялись синяки под глазами — не от побоев, а от хронического недосыпа и, возможно, недоедания.

Это был уже не первый, и даже не пятый её побег из детского дома №4. Но в этот раз всё пошло по-другому. Не просто нашла и вернула милиция. Её задержали на товарной станции, когда она пыталась залезть в вагон, идущий на юг. А при ней нашли кошелёк. Не пустой. И не её.

Этот кошелёк и привёл «Волгу» не к привычным стенам детдома, а к строгому, серому зданию с колоннами у входа. Следователь по особо важным делам. Звучало, как приговор.

Её проводили по длинным, слабо освещённым коридорам, пахнущим пылью, старым деревом и табаком. Стены были выкрашены в два цвета: снизу — тёмно-зелёная масляная краска, сверху — грязно-бежевая. Шаг конвоирующего милиционера отдавался эхом.

Дверь в кабинет была массивной, дубовой. На ней висела табличка: «Боков Е.А.». Милиционер постучал, услышал из-за двери низкое «Войдите» и втолкнул девочку внутрь.

Кабинет был большим, но аскетичным. Высокие книжные шкафы, тяжёлый письменный стол, заваленный папками, дисковый телефон. И за столом — мужчина. Евгений Афанасьевич Боков.

Ему было лет тридцать пять. Лицо с резкими, высеченными чертами, живые и невероятно усталые глаза. Он не поднял головы сразу, дописывая что-то в лежащем перед ним документе. Девочка замерла у порога, ёжась в мокрой одежде.

Наконец, он поднял на неё взгляд. Взгляд не злой, не обвиняющий. Скорее, изучающий, внимательный, как у врача, видящего перед собой сложный случай.

— Садись, — сказал он спокойно, кивнув на стул напротив.

Она не двинулась с места.

— Боишься? — спросил Боков. В его голосе не было ни капли сюсюканья, которым с ней обычно говорили взрослые в детдоме. Он говорил с ней, как с равной. Или как с подозреваемой.

— Нет, — выдохнула она, и голос её был тихим, но хриплым от уже проявляющейся простуды.

— Тогда садись. Стоять тебе незачем.