Пётр Хазин знал, с кем связался. Это знание жило в нем не как укор, а как холодный, неоспоримый факт, вроде прогноза о дожде или графика отключения воды. Он изучил этот факт со всех сторон, принял его, и теперь он был просто частью ландшафта их отношений.

У неё был Онлифанс.

Эти слова были ключом ко всему. Они висели в воздухе их квартиры, незримые, но ощутимые. Иногда, когда она засиживалась допоздна с телефоном в руке, а экстренная вспышка выхватывала из полумрака комнаты идеальные, отполированные до глянца изгибы её тела, Пётр чувствовал не ревность, а странное, почти клиническое любопытство. Она продавала свою голую задницу на фотках для тех, кто готов был платить раз за разом. Продавала улыбки, намёки, иллюзию близости. Это была её работа, её территория.

И он не мог злиться на неё. Логика этого запрета была железобетонной и для него самого, и для неё. Его гнев был бы несправедлив, а главное — несостоятелен. Потому что не на фотках, не через экран, не для анонимной толпы подписчиков, её сиськи и задницу мог видеть только он.

Только он.

В этом был весь их тихий, нигде не произнесённый договор. Мир покупал картинку. Он же получал реальность. Теплоту её кожи, когда она засыпала, прижавшись к нему спиной. Запах её волос на подушке по утрам. Ту самую, выставленную на продажу задницу, он мог шлёпнуть ладонью, когда она проходила мимо на кухню, и слышать не поставленный стон для камеры, а её настоящий.

Она была товаром для них и живой, дышащей, иногда капризной, иногда невыносимо нежной женщиной для него. И эта эксклюзивность, это право на подлинность, делало его королём в их маленьком королевстве. Пусть толпа довольствуется тенями на стене пещеры. Он держал в руках сам источник света.

И потому, когда он видел, как она тщательно выстраивает кадр, выгибая спину в той самой, известной тысячам позе, он не чувствовал ничего, кроме лёгкой усталой грусти. Он знал, что через пятнадцать минут эта поза сменится на другую — она сядет рядом с ним на диван, подожмёт под себя ноги и, уже не думая о ракурсах, будет смотреть какую-нибудь глупую комедию, а её босые ступни будут искать тепло под его коленкой.

Хазин подошёл к ней сзади, обнял за талию и прижался губами к её шее, прямо под мочкой уха — к тому месту, которое не попадало ни в один платный контент. Она вздрогнула от неожиданности, потом расслабилась, откинув голову ему на плечо.

— Мешаешь, — сказала она беззлобно, пальцы всё ещё перебирая клавиатуру телефона. — Сейчас свет хороший, нужно пару кадров сделать.

— Пусть подождут, — прошептал он, чувствуя, как под его ладонью на её животе пробегает мурашек. Это была его территория. Его реакция.