Осенний воздух был холодным и резким, но Колик его почти не чувствовал. Внутри него пылало что-то другое — упругая, раскаленная досада. Она копилась неделями, с каждого его «Привет, красавица» и каждой ее уклончивой улыбки, с каждого его предложения «пройтись» и каждого ее тихого «нет».

Это «нет» звучало у него в голове навязчивым, противным звоном. Он, Колик, чье имя во дворах Дом Быта знали даже старшие. Он, который мог заставить уважать себя. И вот какая-то восьмиклассница, щуплая, в смешными, ещё детскими чертами лица, смеет ему отказывать. Постоянно. Словно он никто. Словно он ничего не значит.

Он стоял за углом школьного забора, куря дешевую сигарету. Воротник косухи был поднят, руки засунуты в карманы. Из дверей школы посыпались ученики.

Она вышла не одна, с подружкой. Смеялась чему-то, запрокинув голову. Этот смех резанул Колика по слуху. «Чему радоваться-то? Идешь со мной, вот и радуйся», — прошипело у него внутри.

Он дождался, когда подружка свернет в другую сторону, и она останется одна. Сделав последнюю глубокую затяжку, он швырнул окурок под ноги и шагнул ей навстречу. Его тень накрыла ее с головой.

— Ну что, пошли, — сказал он не предлагая, а констатируя. В его голосе не было ни капли тепла, только плохо скрываемое напряжение.

Она вздрогнула, отшатнулась. В ее глазах мелькнуло то, что он ненавидел больше всего, — чистый, неподдельный страх.

—Я... я домой. Мне не по пути.

—Я решаю, по пути или нет. Идем.

Он схватил ее за локоть. Его пальцы сжались туго, почти по-злому. Она попыталась вырваться, но его хватка была железной.

—Отстань! Я не хочу! — ее голос дрогнул, в нем послышались слезы. Но для Колика это были не слезы, а проявление слабости. Слабость надо ломать.

— Ты чего упираешься? Все равно пойдешь со мной. Надоело уже, как об стенку горох, — он потянул ее за собой, и она, спотыкаясь, сделала первый невольный шаг.