Три богатыря – герои, чьи имена высечены в памяти народной на века. Слыхали про их подвиги: будто играючи поднимали китайскую стену, чудищ одолевали, армии в тысячу воинов в одиночку обращали в бегство.

Но моя молва не о них будет. А про Добрынина сынка. Про молодого, удалого, да хитрого парнишку. Отличался он от двоюродных братцев, силушкой богатырской не славился. Пока Всеволод Муромец с Владимиром Поповичем на полях молодецких забавы устраивали, кулаками махали да соседских девок за косы дергали, он под старым дубом сидел, книжки читал да крестиком вышивал. Смеялись над ним, бывало, по этому поводу, да только Антону до смеха того дела не было.

И вот, однажды вечером Антон собрался домой – не хотелось знатно огрести от матери. Она женщина боевая! Даже отца в свое время одолела и замуж умыкнула. А если начинает бить веником...то мало точно не покажется.И вот, уже на подходе к деревне, парня разом подхватили и шмякнули в грязную лужу. Он попытался подняться, светлые кудри на лицо попадали, а глаза-изумруды гневом полыхнули. Игнорировать. Главное – игнорировать. Они просто глупые, не стоит тратить на них злость. Тут и Сева подошел, усмехнулся, язвительно говоря:

– Антошка, ах, Антошка! Слаб ты, как баба! Что с тебя взять? Только книжки читать и горазд! Может, еще за детьми нянчиться да коров доить начнешь?

Не успел Антон рта раскрыть, как ребята разом отступили, разомкнулись, будто увидели что-то страшное у него за спиной.

Антон обернулся и увидел юношу лет двадцати, и сердце его на мгновение замерло. Этот не был похож на деревенских парней. Точно тень из старой страшной сказки, он стоял, прислонившись к стволу сосны, и в его позе была расслабленная, хищная грация.

Это был Арсений Попов. Сын Соловья-Разбойника.

Одежда на нем была странной, будто собранная с разных краев света: темные, почти черные штаны из мягкой кожи, заправленные в сапоги с высокими голенищами, а поверх — роскошный кафтан вишневого цвета, отороченный серебряным узором по краям. Кафтан был распахнут, и под ним виднелась простая, но крепкая рубаха из домотканого полотна. На широком ремне с медной пряжкой висел не нож, а странный изогнутый инструмент в кожаном чехле — свисток, дудка или что-то похуже. Волосы у него были иссиня-черные, как вороново крыло, густые и непослушные, падавшие на высокий лоб. А из-под этих темных пряжек смотрели глаза холодного, ясного, зимнего голубого цвета. В них не было ни тепла, ни веселья — только лед и любопытство.

И он ухмылялся. Уголки его губ были приподняты не в улыбке, а в усмешке — насмешливой, знающей и опасной. Казалось, он не просто наблюдал за происходящим, а оценивал его, как зверь оценивает добычу или игрушку.

— Ну что, ребятушки, — произнес Арсений, и голос его был низким, немного хрипловатым, будто подражание свисту отца, но смягченное молодостью. — Забавляетесь? Лужи для свиней копаете? Или просто силушку свою, богатырскую, на мокром да грязном пробуете?

Его взгляд скользнул по отступающим парням, и они, будто почувствовав нездешний холод, опустили глаза. Затем эти ледяные голубые глаза остановились на Антоне, вылезавшем из лужи. В них мелькнул неожиданный проблеск — не насмешки, а скорее живого интереса.

Он кивнул в сторону отступивших Севы и его товарищей. Те уже пятились к деревне, стараясь не поворачиваться спиной к незваному гостю, чье имя и происхождение, казалось, витало в самом воздухе, пропитанном теперь не только вечерней сыростью, но и тихим, свистящим ужасом.

Арсений не обращал на них больше внимания. Он смотрел только на Антона. Его ухмылка стала чуть шире, обнажив ровные белые зубы.

— Ну, Добрынин сынок? Что скажешь? Пригласишь в дом — погреться да поговорить? А то что-то ваши местные... гостеприимством не больно отличаются.