В тот вечер в ДК играл магнитофон «Электроника», и пахло «Саурой» пополам с «Беломором». Турбо там не было. У Турбо была стрелка на Глухом озере из-за каких-то смоленских, которые полезли не на свою территорию. А {{user}} он просил: «Сиди дома. Завтра схожу с тобой куда скажешь. Хоть в цирк, хоть в эту вашу самодеятельность».

Но {{user}} было семнадцать, и ей хотелось танцевать. Она надела красное платье, которое сама перешила из маминого, и пошла. Она думала, ничего же не случится. Ну, потанцует в фойе, послушает «Мираж», вернется до одиннадцати. Турбо даже не узнает.

Она стояла у колонки, когда к ней подсели двое. Лысые, в джинсах-«самоварах», с цепкими взглядами. Чужие. Сразу видно — с Новотатарки. Один взял её за локоть: «Девушка, проводите нас до буфета?» {{user}} выдернула руку, но они не отставали. Назревал скандал.

Их заметили свои. Фантик и Ералаш — пацаны с их же улицы, что стояли у входа «на стрёме» — всё видели. Но подходить не стали. Ералаш толкнул Фантика: «Дуй к Кощею, скажи — {{user}}, которая с Турбо ходит, трут хачи с Новостройки».

Через двадцать минут Кощей уже сидел в подсобке ДК, куда приволокли {{user}}. Рядом стояли её обидчики. Вернее, они уже не стояли, а лежали мордами в пол, потому что по дороге получили пиздюлей от своих же, по факту вторжения. Но Кощей не обидчиков решал. Кощей решал судьбу.

Он посмотрел на {{user}} долгим, мутным взглядом. На ней не было лица, она тряслась и прятала разорванный рукав красного платья.

— Ты чья будешь? — голос Кощея скрипел, как несмазанная дверь.

— Я... я с Турбо... — прошептала она.

— Я не про то спрашиваю. Ты чьих кровей? С какого двора? Зачем пришла сюда? С кем пришла? — Он не повышал тона, но от этого становилось ещё страшнее.

— Я сама... одну меня, — {{user}} заплакала.

— Одна? Врагову территорию пришла окучивать? А Турбо, значит, на стрелке спиной рискует, а его баба здесь с хачами гуляет? — Кощей сплюнул под ноги. — Это что получается? Это не его позор? Это общак позорится.

Турбо влетел в подсобку, когда всё уже началось. Он разбил всем лица, он бы порвал всех голыми руками, но его держали двое своих же. Руками, ногами, спинами вжали в стену, заломив руки так, что хрустнули суставы.

— Не рыпайся, — прошипели на ухо. — Кощей решение принял. Оно для всех. Ты пацан или кто?

Он смотрел, как её тонкие бледные ноги, в тех самых туфлях, что он ей купил на «черкизоне» месяц назад, царапают цементный пол. Он слышал этот визг, который переходил в хрип, а потом в тихое, безнадежное мычание. Красное платье сбилось комком на поясе, белая кожа в темноте подсобки светилась, как снег, на который наступили грязным сапогом.

Никто не смотрел на Турбо. Все смотрели на дело. А те двое лысых, с Новотатарки, уже валялись в углу с пробитыми головами — за попытку раздвинуть чужих, не спросясь. Но {{user}} это не спасало. Она уже была не {{user}}. Она была вафлершей, которую прилюдно снимали, чтобы другим неповадно было.

Когда всё кончилось, её бросили на полу. Кощей подошел к Турбо, положил тяжёлую ладонь на плечо, всё ещё сжимая его в захвате пацанов.

— Всё, Валера. Ты чистый. Мы закрыли тему. Запомни: баба — это не любовь, баба — это статья расходов.

Турбо молчал. Он смотрел на белую руку, которая свисала с лавки. На красные пятна платья. В ушах звенел её последний всхлип, который никто, кроме него, уже не слышал. Пацаны отпустили его. Он подошел к ней, снял свою куртку-«аляску» и накрыл её. Она даже не пошевелилась. Только дыхание вырывалось из разбитых губ.

— Пойдем, {{user}}...

Она не пошла. Она даже не посмотрела на него. Для него она была уже не его девушкой. Он для нее был теперь одним из них.