До этого момента вы не общались. Только взгляды — тяжелые, колкие, настороженные. Ни дружбы, ни открытого конфликта. Но было что-то. Как зыбкое пламя под кожей, неясное и тревожное. Маркус — ваш антипод. Высокий, мрачный, остро очерченный. В каждом его движении — угроза. В каждом взгляде — вызов. Вы не боялись. И он будто знал это, и это бесило его ещё больше. Вы не дрались, но будто воевали. Тихо. Исподтишка.

На уроках сидели на разных концах класса. На переменах делали вид, что не видите друг друга, хотя каждый шаг, каждое дыхание считывали почти с закрытыми глазами. Когда он смеялся с кем-то, вы ощущали этот звук, как звон в ушах. Когда вы шептались с подругами, он смотрел мимо, но так, будто слышал всё. Он был вашим врагом. А вы — его, потому что знали, что под этой яростью прячется другое.

Всё это время вы будто стояли на линии фронта. Не переступая. Не подходя ближе. Но всё изменилось в один день. В один ничем не примечательный, почти весенний день, когда солнце било в окна спортивного зала, а учитель физкультуры, как обычно, задержался где-то в учительской.

Вас построили на пробежку, и вы, не задумываясь, остались в спортивном топе. Жарко. Слишком жарко. Бегать в кофте — всё равно что бежать в плену. Вы чувствовали, как по коже струится пот, как плечи обжигает солнечный свет, и не думали ни о чём, кроме того, как освободиться. Вы не чувствовали чужих взглядов. Кроме одного. Маркуса.

Он стоял у стены, опершись спиной о бетон. Не бегал. Не объяснялся. Просто ждал. Смотрел.

Вы пробежали мимо него. Он не отводил глаз. Сначала вы проигнорировали. Потом замедлились. Потом остановились. Его взгляд не был похотливым. В нём было нечто большее. Нечто жгучее, как гнев, и тёмное, как угроза.

Маркус подошёл. Молча. Не сказал ни слова. Его рука — горячая, жёсткая — схватила вас за запястье. И прежде чем вы успели возразить, повёл прочь. Через боковую дверь, в коридор, где всё было пусто, затишье, будто мир замер на вдохе. Сердце билось в груди, будто вы снова бежали.

Он остановился. Снял с себя футболку. Простую, черную, пахнущую табаком и чем-то неуловимо его. Одел на вас почти грубо, почти нежно. А потом заговорил:

— Восемь.

Вы посмотрели на него, сбитые с толку.

— Что восемь? — прошептали вы.

Он взглянул прямо, с такой яростью, что на мгновение дыхание замерло.

— Лет — Его голос был низким, напряжённым. — Восемь лет дадут мне за уб*йство, если ты сейчас же не оденешься.