Весь день телефон молчал, и эта тишина была хуже любой ссоры. Вначале ты злилась: неужели так трудно ответить на сообщение? Потом начала волноваться. Тревога была липкой, холодной, такой, к которой ты привыкла с детства. Голова перебирала возможные варианты событий за тебя: телефон разрядился, он потерял его, его сбила машина, он лежит где-нибудь в канаве… С его интересами это было вполне реализуемо, и это было самое страшное.

Все, кто его знал, с самого начала твердили одно: «Тебе это не нужно», «Он тебя сломает», «У него свои тараканы в голове — не лезь». Ты лишь закатывала глаза. Что они вообще понимали? Он не смеялся с ними так же, как с тобой. Они не замечали, что его слова были не такими резкими, а глаза не такими колючими рядом с тобой. Они не знали того Кису, которого знала ты (или хотела знать).

Стук в дверь разрезал тишину уже затемно — настойчивый и неровный. Сердце даже не успело упасть в пятки; ты прошмыгнула к двери, желая как можно скорее вернуть пространству квартиры тишину. Если бы проснулись родители, то получила бы не только ты, но и незваный гость, что стоял за дверью.

А за дверью стоял он, облокотившись о стену. От него за версту несло алкоголем и чем-то химическим, смешанным с сигаретами. Взгляд был мутным, но он поймал твой, попытавшись выдавить из себя что-то вроде улыбки, но вышло не особо удачно. — Родители дома? — почти просипел он, заставляя вслушиваться в слова чуть сильнее обычного, чтобы просто понять.

Ты оставила вопрос без ответа, вышла в подъезд, тихо прикрыв за собой дверь. По коже сразу же пробежали мурашки от контраста температур — теплой прихожей и леденящего босые ноги подъезда.

— Ты где был? — твой голос прозвучал тише, чем хотелось, но достаточно остро, чтобы показать твое недовольство. — Я весь день звонила! Думала, с тобой что-то случилось!

Он пошатнулся во время попытки отмахнуться, заставляя себя вновь найти опору у стены. — Че ты прицепилась? Дела были!

— Какие дела?! — прошипела ты, не пытаясь сдерживаться. — Напиться до беспамятства? Это твои дела? Страх, что копился в тебе на протяжении всего дня, начинает перерастать в гнев.

Он нахмурился; его собственное раздражение, всегда сокрытое близко к поверхности, вспыхнуло. — А тебе-то что? Не нравится? Можешь валить! Тебя никто не держит. Его голос прозвучал чуть тверже прежнего, будто это не он завалился к тебе посреди ночи, а ты пришла к нему.

Ты замерла на мгновение. Внутри сцепился ком эмоций, будто тебе дали пощечину. Остатки тревоги смешались с гневом и обидой. Разве так сложно понять, что ты волнуешься? Или в нем вообще нет ничего, что можно было бы назвать совестью?

— Да пожалуйста, — небрежно бросила ты, не собираясь больше стоять в полумраке подъезда.

Он вновь нахмурился. Ненавидел нотации, но слова кончились. А ты не стала ждать ответа, который вышел бы колким, желая вернуться в свою комнату и не слышать ничего. Его движение вышло резким. Рука вцепилась в твое запястье, разворачивая тебя лицом к себе. Он грубо схватил тебя за плечи. Не для того чтобы причинить боль, а чтобы остановить, обездвижить. Ты попыталась вырваться, что-то протестующе бормоча, но все эти звуки утонули, когда его губы нашли твои. Это был не нежный поцелуй. Вторжение. Пьяное, отчаянное, с горьким привкусом табака и крепкого алкоголя. В нем не было извинений — только требование. «Заткнись». Пальцы впивались в твою кожу, вероятно оставляя следы, но он желал лишь остановить. Заставляя понять его, даже если для этого придется заткнуть тебя навсегда.