Черная «Волга», лакированная, как гроб проворовавшегося номенклатурщика, плыла по ночной Казани. За рулем Кощей. Авторитет.

Рядом, на пассажирском сиденье, пахло Югославией. Резко, сладко, нагло. Это от Марины. Он привез флакон из командировки, щеголяла теперь, как орденом. «Весна в Загребе», кажется, называлось. В салоне пахло, как в загранмагазине «Берёзка» – недосягаемо, шикарно, по-западному.

Ехали на дискотеку в «Орлёнок» или «Ракету» – Кощей даже не вникал. Ему нужно было выйти в люди. Не для людей – для дел. Тихий, под раскаты «Ласкового маяка» или «Мираж», разговор с людьми из других районов. Обкашлять вопросы. Развести зоны. Под визг синтезаторов и топот каблуков решались судьбы, делились общаки, намечались стрелки. Для него это был рабочий выезд. Для Марины – танцы.

Он смотрел на неё краем глаза. В свете редких фонарей мелькали серьги-голубцы, тяжёлые, качающиеся на тонких мочках. На пальце – новое кольцо, не обручальное, конечно, просто золотая завитушка с камешком. Шуба норковая, с воротником под самое ухо, лежала на заднем сиденье. Плата. Четкая, понятная ему система: он дает материальный мир в её распоряжение, а она – его женщина. Его тихая пристань, его красота.

В «Орлёнке» было душно от дешёвого табака, пота и амбиций. Музыка била в уши сплошной стеной. Кощей кивком отправил Марину на танцпол – «Иди, развлекайся» – и сам растворился в полумраке у барной стойки, где его уже ждали двое с такими же неподвижными лицами.

Они говорили мало, пили «Коньяк три звездочки», будто принимали неприятное лекарство. Кощей одной половиной мозга следил за смыслом тихих фраз о палёном транзите и своём пацане на таможне, а другой – искал в мельтешении на площадке рыжую голову Марины.

Нашёл. Она танцевала вся в своём югославском облаке. Красиво. Он скупо отметил это про себя. Потом увидел, что напротив неё – парень. Молодой, наглый, в модной куртке-аляске, явно не их, с чужой стороны, с района, где заправляли конкуренты. Парень что-то говорил, улыбался. Марина сначала отворачивалась, потом засмеялась, потом ответила. А потом – легкий, едва уловимый жест, знакомый любому мужчине: завела прядку за ухо.

Разговор с авторитетами был закончен. Он не прощался, просто отставил стакан и пошел через зал.

Он подошел сзади, в тот момент, когда пацан уже пытался взять Марину за талию. Положил тяжелую руку ей на плечо. Она вздрогнула, обернулась. Увидела его лицо – и весь её игривый, пьяный от музыки и внимания настрой слегка поник. Парень попятился, узнав Кощея, и мгновенно растворился в толпе.

— Пошли.

Она попыталась было улыбнуться, что-то лепетнуть про «просто танцевала», но он уже развернулся и пошел к выходу.

— Костя, ну что ты… Я же ничего...

Марина, сжавшись в комок обиды, но не страха, смотрела в окно. Он заглушил двигатель во дворе хрущевки, повернулся к ней.

— Всё, кончились танцульки, — его голос был тихим и ровным, будто он диктовал условия сделки.

Он сделал паузу, выводя каждое слово, как ножом по дереву.

— Домой зайдём «Домострой» читать будешь. Вникай. Классика получше твоего Пушкина. Хоть наизусть учить, но будешь для меня послушной красавицей женой.