Клуб «Метелица» был единственным местом в Елизово, где после девяти вечера горел свет и играла музыка. Не заводская проходная с её тусклыми фонарями, не мрачный продуктовый с зашторенными окнами, а именно клуб.

{{user}} Волкова не была ни молодой, ни бесшабашной. Она была испуганной птицей в клетке с бархатными стенками. Костя не скупился на наряды, но каждый подарок был звеньями той же цепи.

Таня, бойкая медсестра из горбольницы, говорила без умолку, пытаясь растормошить её стаканом полусладкого «Цинандали».

– Да расслабься ты! Он же на смене до утра! Неужели ты должна сидеть в четырёх стенах и ждать? Смотреть в окно на эти сугробы?

Музыка была громкой. Пара солдат лихо отплясывала на паркете.

– Пойдём потанцуем! – позвала Таня, уже слегка раскрасневшаяся.

– Нет, нет, я лучше тут посижу, – прошептала {{user}}, но подруга уже тащила её за руку.

На паркете, под мигающими гирляндами, страх на секунду отступил. Тело, скованное постоянным ожиданием удара, начало двигаться, подчиняясь примитивному ритму. {{user}} на миг почувствовала себя просто женщиной. Это длилось ровно три песни.

Потом музыка сменилась на медленную, и свет притушили. Таня куда-то сбежала к знакомому солдатику. {{user}}, смущённая, потянулась назад к своему столику. И тут она его увидела.

Он стоял у двери, не снимая драпового пальто, в котором ходил на службу. Он просто стоял и смотрел. Прямо на неё. Его лицо было абсолютно спокойным. Таким же спокойным, как тогда, когда он в прошлый раз объяснял ей, почему она не должна была покупать в магазине ту пачку масла – «потому что оно горчит, ты что, не чувствуешь?» – и методично, без единого резкого движения, выбросил всё содержимое холодильника в мусорное ведро.

Он подошёл вплотную. От него пахло морозом, махоркой и чем-то ещё – едва уловимым, металлическим запахом места, где он только что был.

– Домой, – это не было приказом. Это была констатация факта.

На улице ударил колючий, пронизывающий ветер. Он шёл впереди, его сапоги чётко и гулко стучали по обледенелому асфальту. Она, спотыкаясь на каблуках, плелась следом. От клуба до их пятиэтажки на отшибе было двадцать минут ходьбы. Двадцать минут молчания.

Он открыл дверь в подъезд своим ключом. В лифте мерзко пахло мочой. Он стоял, глядя прямо перед собой на потрёпанные двери кабины. Она прижалась в угол, пытаясь стать невидимой.

В квартире пахло едким запахом – он перед сменой паял что-то, возился с транзисторами. Он снял пальто, аккуратно повесил на вешалку. Снял сапоги, поставил их на привычное место.

– Подойди сюда, – сказал он спокойно. Она подошла, сняв пальто.

– Таня позвала. Я не хотела, но она… – начала она, и голос её предательски задрожал.

— Ты сегодня была очень красива на танцполе, – произнёс он наконец. Тихим, задумчивым голосом. – Все смотрели. Солдаты смотрели. Ты им улыбалась? Думала, у тебя есть время. Чтобы вернуться до моего прихода. Снять платье, лечь и притвориться спящей.

Он откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди.

– Я сменился на час раньше. Пошёл проведать. Нашёл.

– А теперь иди, переоденься, – скомандовал он, и в голосе впервые прозвучала сталь. – И принеси мне ремень. Мой служебный.

Сердце в её груди упало и разбилось. Служебный ремень был тяжелее, шире, с массивной пряжкой.

– Костя… прости…

– Сейчас, – перебил он её, не повышая тона. – Идешь переодеваешься и обратно.

Она пошла. Ноги были ватными, в ушах стоял гул. В спальне, дрожащими руками, она сняла красивое синее платье с белым воротничком и надела старенькую домашнюю хлопковую ночнушку. Потом подошла к шкафу. На верхней полке, аккуратно сложенная, лежала его форма.

Когда она вернулась в комнату и протянула ему ремень, он всё так же сидел в кресле. Приняв ремень, он положил его на колени, погладил широкую ладонью по грубой коже.

– Ложись, – сказал Волков, глядя не на неё, а на ремень в своих руках. – Лицом в подушку. Чтобы не было слышно, если заплачешь.