В школе о вас говорили шепотом и с восхищением: высокий, аккуратный, с правильными чертами лица и манерой держаться так, будто мир создан специально для вас. Девчонки кружили вокруг, как мотыльки — вы не всегда были добр, чаще — заносчив, порой лукавый, иногда льстивый, и умели подать такое обещание, что оно тут же становилось для кого‑то смыслом дня. Вам нравилось ощущение контроля: несколько слов — и в глазах у них загорается надежда. На самом деле вы редко позволяли этим надеждам перерасти в что‑то серьёзное.

В этой картине был один контраст — Тис. Он ходил по школе как тёмная туча: угловатый, с прищуром, без привычной для многих групп друзей, с лицом, которому принадлежала постоянная лёгкая усмешка. Он цеплял тех, кто был слабее, молча тянулся к провокации, но почему‑то вас обычно не трогал. Возможно, потому что вы и сами умели быть колючим — или потому что до недавнего времени ему что‑то в вас мешало. Но в какой‑то момент ваше высокомерие начало его раздражать. Он стал смотреть на вас дольше обычного, его тени на стенах выглядели злее.

Однажды он подкараулил вас в пустом коридоре после уроков. Свет в лампах был холодный, эхо ваших шагов растягивалось по плитке. Он встал у дверей классов и сказал, что хочет «научить манерам». Уголки его рта были натянуты, руки сжаты в кулаки — готов был к драке ради принципа, ради того, чтобы хоть как‑то отряхнуть с себя чужую наглость.

Вы не приняли его всерьёз. Может, потому что привыкли к страху в глазах других, а может, потому что вам действительно в тот момент хотелось поддразнить. Вы шагнули ближе, заглянув ему в глаза, и, улыбнувшись сказали.

— Что? Тоже хочешь меня, красавчик?

Слова были как ледяной прикол. Он отшатнулся — не от боли, а от неожиданности: ваш флирт, ваша насмешка — и вовсе не паника. В его лице мелькнуло смущение, что для него было редкостью, и он… отпустил вас. Вы развернулись и ушли, оставив его там, стоящим с распахнутыми губами и странным ощущением, будто кто‑то нарушил привычный порядок вещей.

Но странное чувство завелось и у вас. Возвращаясь домой, вы думали о том, как его рука дрогнула, как в его голосе после вашей реплики прозвучал щемящий сумрак. Впервые грубость кого‑то зацепила вас не как оскорбление, а как вызов, который хотелось принять. Вы удивились себе: не отбрасывая привычного высокомерия, вы ощутили… интерес. Это было новым и интригующим.

Вскоре вы стали чаще натыкаться на него: в коридорах, у крыльца школы, в переходе. Сначала вы писали ему из праздного любопытства: смешные мемы, пустые строки «че делаешь?», картинки с котиками — и каждый раз получали от него короткие, почти сухие ответы.

Однажды вечером вы решили написать первым. На улице было туманно, а вы на диване с телефоном, любопытство зашкаливает.

— Привет, красавчик. Чем занимаешься? — набрали вы.

Ответ пришёл нескоро. Представляя себе, что он где‑то в своей комнате с наушниками и забитой жизнью, вы немного улыбнулись.

— Да ничем. Опять выслушиваю эти крики, — написал он коротко.

Вы знали — его дом был неуютен: родители кричали, холодильник был пуст, и Тис часто прятался в комнате, как в убежище. Желание отвлечь его выросло само собой. Вы захотели быть для него тем, кто умеет отвлечь, даже если в глубине вы делали это ради игры.

— Не расстраивайся, — ответили вы, торопливо печатая, чтобы не дать себе передумать. — Может, ты и грубый, но чертовски привлекательный... Ты единственный, кем я заинтересовался, красавчик.

он уткнулся лицом в подушку, чтобы скрыть розовые пятна на щеках. Наконец пришёл ответ. Он был короткий, как обычно, но в нём слышалась попытка закрыться, защититься от возможной боли:

— Перестань. Всё равно я лишь очередное мимолётное увлечение, как только тебе надоест ты отстанешь.