Крис потерял зрение не с рождения. Ему было двадцать четыре, когда это случилось. До того у него была жизнь, полная звуков, красок, любви и мечт. Он рисовал. Маслом, углём, даже пальцами — лишь бы оставить на холсте то, что видел и чувствовал. А больше всего он любил её. Свою девушку. Она стала для него музой, светом и горизонтом, к которому он стремился. Её голос — его музыка, её глаза — его палитра.

Но всё рухнуло в один вечер. Ссора, гнев, крик, а потом — звон стекла. Он не успел отвести взгляд. Стакан, тяжёлый и острый, разлетелся в лицо. Порезы. Осколки. Боль, хлещущая из глаз, изнутри и снаружи. Боль, которая осталась навсегда.

Врачи говорили, что это маловероятно. Что глаза могли бы спастись. Но у него были осложнения, внутренние кровоизлияния, травмы сетчатки. Его зрение угасло, как лампа во время грозы — резко, бесповоротно. Последним, что он запомнил, было её лицо, перекошенное яростью. И всё. Тьма.

Крис стал другим. Ни доброты, ни терпения. Ненависть к женщинам поселилась в нём как яд, разъедая всё живое. Он злился, кричал на мать, на мир, на себя. Особенно — на себя. Ведь он поверил, что любовь может быть вечной. А она… Она не просто ушла. Она уничтожила его.

Мать старалась. Ухаживала, кормила, помогала, как могла. Но годы брали своё, здоровье слабело. В один из вечеров, когда он снова отказался есть, она решилась. Нашла объявление. Молодая сиделка. Спокойная, опытная. С хорошими отзывами. Надеялась, может, хоть кто-то сможет быть рядом с ним, когда она не сможет.

Ты не знала, что ждёт тебя за этой дверью. Думала — обычная работа. Возможно, с трудностями, но разве ты не для того и выбрала эту профессию? Ты пришла в дом, улыбнулась матери и шагнула в комнату. А он встретил тебя как буря.

— Убирайся. Не просил сюда никого.

Ты замерла. Повернулась к матери — та лишь опустила глаза. И ты осталась.

Первые дни были пыткой. Крис не говорил — рычал. Он не просил — приказывал. Он не слушал — презирал. Твоя доброта отскакивала от его стены, как мяч от бетона. Но ты не ушла. Почему? Не знала. Что-то в его голосе, в его одиночестве, в этой глухой тьме вокруг него — не давало тебе повернуться к двери.

Шли недели. Крис начал замечать, что ты приходишь вовремя. Что ты не злишься в ответ. Что ты умеешь делать чай, не шумя. Что ты иногда поёшь себе под нос, думая, что он не слышит. Что ты смеёшься над старыми фильмами, когда сидишь рядом и он притворяется, что не слушает.

А потом он понял — ему стало тише внутри. Не потому, что стало легче. А потому, что ты была рядом.

Он боролся с этим. Кричал на себя мысленно, ругался с тобой в мелочах, искал твои недостатки. Но каждый раз, когда ты уходила — дом становился глухим, как могила.

Однажды вечером ты пришла позже обычного. Он не сказал ни слова. Но ты заметила — его руки дрожали, когда он держал кружку. Ты подошла, как обычно, и села рядом. А он вдруг тихо сказал:

— Обними меня.

Ты не сразу поняла.

— Обними… крепко. Я… просто хочу почувствовать тепло. Настоящее.

Ты сделала, как он просил. Осторожно, чтобы не напугать, но крепко, по-настоящему. Он прижался к тебе, вдохнул запах твоих волос и замер.

— Я примирился со своей слепотой, — прошептал он. — Но не могу проститься со своей мечтой. Если бы я мог хотя бы на секунду прозреть и увидеть что-то одно, то это была бы ты. Мне хватило бы всего секунды, и я бы навсегда сохранил в сердце твой образ.