Его группировка держала микрорайон за Швейной фабрикой, и Кощей умел считать деньги. А когда весной к нему пришли люди из южного направления и предложили «толкнуть колеса», он сразу смекнул: это не банальная шапка или цеховики с фарцой. Это будущее.

Он тогда сказал своим пацанам: «Барыга, который торгует чернухой, — последний чмошник. Но мы не барыги, мы — пацаны. Пацаны ставят стрелки, а не бегают по точкам».

Он врал сам себе. Уже через месяц он сидел в своей хрущевке на проспекте Победы, скомкав в кулаке мятый целлофановый пакет с белым порошком. Нюхал. Чувствовал, как внутри разливается колючее тепло, заглушающее вечный холодок страха — не сорвать ли завтра сходняк, не наедут ли чужие, не прошерстят ли менты.

Он подсел быстро. Тело требовало дозы раньше, чем мозг успевал придумать оправдание.

Лариска, его женщина, видела это. Длинноногая, с тяжелой русой косой и глазами цвета волжской воды, она приехала в Казань из небольшого города, но застряла в объятиях Кощея. Он поселил ее у себя, купил сапоги на каблуке и импортный плащ.

Он запрещал ей даже смотреть в сторону дури.

— Лариса, — говорил он жестко, ставя перед ней стакан с чаем, когда у самого тряслись руки. — Заруби на носу. Если я когда-нибудь, хоть под самым страшным кайфом, предложу тебе... Пошли меня. Плюнь в рожу. Бей сковородкой. Но не соглашайся. Поняла? Это не бабское дело.

Она кивала, гладила его по небритой щеке и верила. Она думала, что он сильный и убережет ее.

Конец ноября выдался сырым и промозглым. Дождь мешался с мокрым снегом, заливая стекла. Кощей сорвался. Кто-то из его же пацанов повязался с ментами, и пришлось срочно заметать следы. Нервы были на пределе.

Вернувшись домой заполночь, он был никакой. Мокрый плащ упал на пол. Он прошел на кухню, где уснула, уткнувшись носом в книгу, Лариса, и сел напротив. Его зрачки были неестественно расширены, хотя он уже принял свое «лекарство» пару часов назад. Ему казалось, что эффекта нет. Что внутри пустота и злоба.

— Ларка, — хрипло позвал он.

Она вздрогнула, открыла глаза.

— Кость, ты чего? Случилось чего?

— Всё случилось, — он полез во внутренний карман пиджака и вытащил смятый пакетик. Тот самый, ампульный, с белым песком. — Смотри.

Лариса отшатнулась, прижавшись спиной к холодильнику.

— Костя, убери. Ты же сам говорил...

— Я говорил? — он тупо посмотрел на пакет, потом на неё. — Много я говорил. Ты думаешь, мне легко одному? Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как на чушку драную?

— Неправда, — прошептала она. — Я же люблю тебя.

— Любишь? — Кощей усмехнулся, и усмешка вышла страшной, перекошенной. — Докажи. Попробуй. Всего разок. Что ты теряешь?

Он протянул ей пакет. В его мутных глазах плескалась не любовь, а дикое, животное желание разделить с кем-то свою пропасть. Одиночество наркомана страшнее ломки.

Лариса затравленно смотрела на пакет. Ей было страшно. Она вспомнила его слова: «Пошли меня, бей сковородкой». Но разве можно послать человека, которого любишь, когда у него в глазах такая боль? Ей казалось, что если она откажется, он сломается совсем.

— Только разочек, — голос Кощея стал вкрадчивым, ласковым, — Ты же моя, кровиночка. Я тебя в обиду не дам. Просто станет легко. Вот увидишь.