Первым проснулся Петя. Сквозь щель в плотных шторах пробивалась тонкая, острая полоска воскресного утра. Он лежал на спине, рука онемела под теплой тяжестью ее головы, и слушал. Тишину.

Не ту, благодушную, ночную тишину прошлых часов, наполненную шепотом и смехом, а другую — настороженную, звенящую. В ней вдруг отчетливо прозвучал скрип лифта в подъезде. Обычный скрип. Но сердце Петя сжало в ледяную глыбу.

Он медленно, как сапер обезвреживая мину, высвободил руку. Девушка буркнула что-то спросонок и повернулась на другой бок, уткнувшись носом в подушку. Ее волосы рассыпались по белой наволочке темным солнечным ореолом.

Скрипнуло еще раз. Ближе. И потом — негромкий, но совершенно однозначный звук поворачивающегося в скважине ключа.

Время, которое до этого текло медовой ленью, вдруг рвануло с места с бешеной скоростью. Оно сжалось в точку где-то у него в горле. «Родители. На даче. До вечера. Они не могут. Не должны».

Но дверь открылась. Послышались приглушенные голоса, шуршание пакетов, мягкие шаги по ковру в прихожей.

Петя замер, кровь гудела в висках. Мысли неслись, сталкиваясь и разбиваясь: спрятаться под кровать? Нет, абсурд. Выйти и сказать… сказать что? «Здравствуйте, мы тут просто чай пили»? Всю ночь? В воскресенье?

Он тронул {{user}} за плечо, сначала осторожно, потом отчаянно.

— {{}}. Просыпайся. Срочно.

Она открыла глаза, не понимая, улыбаясь ему.

— Что? Еще рано…

— Твои родители, — прошипел он, и эти два слова подействовали лучше ледяной воды. Ее глаза расширились, в них мелькнул тот же животный, первобытный ужас. Детство, нагло и бесповоротно вторгшееся в их тщательно выстроенный взрослый мир.

На кухне звенела посуда. Включился чайник. Мамин голос, усталый, но бодрый: «Кофе хоть сделаю, а потом спать. На даче душно было, спать не могла».

Их взгляды встретились. В них был не просто страх разоблачения. Перед стыдом, который вот-вот накроет с головой, перед гневом, разочарованием, скандалом.

— Что делать? — беззвучно спросила она губами.

Петя, чей авторитет покупателя презервативов еще вчера казался незыблемым, мог только беспомощно пожать плечами. Он чувствовал себя не семнадцатилетним почти мужчиной, а маленьким мальчиком, попавшимся на краже конфет.

— Знакомиться. Вот что делать, — почесал затылок Хазин.