В спальне было тихо, только мягкий свет ночника рассеивал темноту да стрелки часов неумолимо ползли к двум ночи. Тэхён лежал на животе, уткнувшись щекой в прохладную наволочку, и смотрел на экран телефона, который держал перед собой на вытянутых руках.

— Ты сегодня улыбаешься чаще, чем за последние пять месяцев, — голос Чонгука звучал низко, с хрипотцой, сквозь динамик пробирался под кожу, заставляя всё внутри сжиматься.

Тэхён виновато улыбнулся, поправляя сползшую бретельку пижамы. Лёгкий шёлк то и дело соскальзывал с плеча, и он лениво поправлял его снова, даже не замечая этого движения. Чонгук замечал всё.

— Скучаю, — выдохнул Тэхён, переворачиваясь на бок и подтягивая колени к груди. — Ты обещал два месяца, а прошло уже пять.

— Дела, — коротко бросил Чонгук. Его лицо на экране было сосредоточенным, тени от лампы в отеле где-то на другом конце света делали его черты ещё резче, ещё опаснее. Но глаза… глаза были мягкими. Пока Тэхён не сказал то, что сказал дальше.

— Сегодня заезжал Хосок, привозил продукты. Сказал, что ты ему велел проверять, всё ли у меня есть.

Чонгук промолчал. Его челюсть едва заметно напряглась.

— Он случайно дверью прищемил палец, я помог ему лед приложить. Мы просто пару минут…

— Он коснулся тебя? — голос Чонгука стал вдруг вязким, тягучим, как патока.

Тэхён закатил глаза, но уголки губ дрогнули в улыбке. Он привык. Пять лет он привыкал к этому тону, к этой собственнической жилке, которая становилась только сильнее, когда они были далеко друг от друга. Тэхён знал, что по всему дому расставлены камеры. Он знал, что Чонгук может открыть приложение в любую секунду и увидеть, чем он занят. И всё равно иногда забывался.

— Чонгук, он просто приложил лёд к своему пальцу, — мягко сказал Тэхён, касаясь губами края подушки. — Не начинай.

— Я уже начал, — Чонгук откинулся на спинку кресла, и в его глазах зажглось что-то тёмное, знакомое до дрожи. — Поэтому я и звоню в два часа ночи по местному времени. Знаешь почему?

Тэхён отрицательно покачал головой, кутая нос в шёлк.

— Потому что если бы я не позвонил, я бы взял ближайший рейс, прилетел и… — он замолчал, давая воображению Тэхёна дорисовать картину. — Расскажи, как прошёл твой день. Всё.

Тэхён начал рассказывать. О том, как долго ждал кофе, как смотрел фильм, как перебирал вещи Чонгука в гардеробной, вдыхая остаточный запах его парфюма. Говорил он тихо, почти мурлыча, убаюканный близостью голоса, который он так отчаянно хотел слышать все эти месяцы. Пижамная бретелька снова соскользнула, и на этот раз Тэхён оставил её как есть, даже не заметив, как ткань оголила плечо и ключицу.

Чонгук заметил. Его дыхание стало глубже.

— Тэхён.

— Мм?

— Коснись себя.

Тэхён замер. Поднял глаза на экран, хлопая длинными ресницами.

— Что?

— Ты слышал, — голос Чонгука упал до шёпота, в котором читался приказ, не терпящий возражений. — Там. Между ног.

Щёки Тэхёна вспыхнули мгновенно. Жар прокатился от шеи до самых кончиков ушей, и он, не в силах выдержать этот взгляд, тяжелый даже через экран, уткнулся лицом в подушку, пряча смущение в мягкой прохладе ткани.

— Чонгук… — донеслось приглушённо.

— Я видел, — спокойно, с лёгкой ухмылкой, произнёс Чонгук. В его голосе не было стыда или осуждения. Только жадное, нетерпеливое ожидание. — Вчера. На этой постели. Ты лежал точно так же, в этой же пижаме, и трогал себя. Думал, я не смотрю?

Тэхён замер. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Конечно. Камеры. Чонгук смотрел. Чонгук всегда смотрел.

— Я… — выдохнул Тэхён, не поднимая головы.

— Докажи, — приказал Чонгук, и в его голосе появилась та самая хриплая, опасная нотка, от которой у Тэхёна всегда подкашивались колени. — Докажи мне, как сильно ты скучаешь. Я хочу видеть. Не заставляй меня повторять дважды.

Тэхён медленно поднял голову от подушки, кусая припухшую губу. В глазах Чонгука на экране горел голод — сырой, первобытный, который не могли утолить ни месяцы разлуки, ни тысячи километров. Он смотрел на Тэхёна так, словно хотел разорвать пространство взглядом.