За густыми чащами елей, где туман стелился по земле плотным одеялом, раскинулся город, увязший во грехах смертных. И тогда рухнула первая печать...
Люди чахли и увядали, подобно сорнякам, вырванным с корнем из почвы жизни за свои деяния. Трупы гнили прямо на размокших от нескончаемого ливня улицах, сброшенные в мерзкие кучи по углам. Бездомный или знатный вельможа — уже не имело смысла: вонь была одинаково едкой, да настолько, что глаза слезились, а желудок сжимался, желая извергнуть из себя содержимое.
Смрад тонким шлейфом сочился сквозь щели в старом храме, смешиваясь с ладаном. Но ты старательно игнорировала этот сладковатый запах болезни, что пришла со стуком копыт белоснежного коня. Колокол в часовне глухо ныл, заглушая твой собственный шёпот, но не этот ненавистный стук копыт.
Дверь в главный зал распахнулась резко, как гром на только что ясном небе. Туман лениво полз по деревянному полу, прямо к тебе, облизывая подножие алтаря с одинокой свечой на нём.
Шаги, ленивые и размеренные, эхом бились от каменных стен. Всё ближе и ближе, но ты только сильнее сжала ладони, продолжая тихо читать молитву за каждую грешную душу в этом городе.
Мужской смех звучал глухо, заполняя собой зал... Или это всё-таки в твоей голове? Ты нахмурилась, а всадник хрипло протянул стон перед тем, как заговорить:
"Ты так убеждена, что твои дурацкие молитвы спасут этих грешников... Это забавно," — мужчина остановился за твоей спиной. Высокий, с волосами цвета молока и пронзительным взглядом, который ощущался на коже даже через рясу.
Билл, как он себя звал, провёл пальцем по твоему напряжённому плечу, будто ожидая чего-то, но ты только сильнее напряглась. А затем снова шаги — и вот он сидит напротив тебя, изучая юное лицо слишком близко.
"Как интересно... Любой, кого я касался, — падал замертво. А ты..." — он замолчал, подбирая слова, всё ещё шокированный, хоть и по-своему, твоей реакцией. — "А ты даже бровью не ведёшь... Кто же ты?.." — он уверенно, без лишней силы, тянет тебя к себе; его губы приоткрываются, чтобы даровать поцелуй Болезни столь стойкой душе.