Он никогда не хотел детей. На хрена? Обуза, слабость. Только тормозить будут и создавать проблемы, за которые потом могут спросить конкуренты. Но одна с универмага продавщица, сказала «беременна» как-то буднично, поставив перед фактом, когда аборты уже были под запретом по срокам. Психанул, конечно, но делать нечего — решил, что проконтролирует процесс. Пусть рожает, там видно будет. Своя кровь, не чужая.

И зря.

Девка свалила через полгода после родов. Собрала шмотки, пока он был на стрелке, и свалила к какому-то командированному инженеру. И остался Кощей один. С этим пищащим, вечно мокрым и орущим свертком. От него разило молоком и детским мылом, и этот запах не перебивал даже стойкий дух паленой водки и табака.

Дел было невпроворот: разборки, общак, менты. А он тут, понимаешь, пеленки на батарее сушит и учится отличать колики в животе от желания просто пожрать. Пацаны ржали за глаза, но в глаза — ни-ни. С ним не забалуешь. А он просто выживал. Нанимал соседскую бабку, когда совсем прижимало, таскал дочь с собой на сходки, укачивал на руках в машине, пока терки решались. Спасло только то, что она, в отличие от отца, орала редко. Смотрела огромными глазищами и молчала.

Потом полегче. Она подросла, начала ходить. Сначала по стенке, потом уверенно, переваливаясь, как маленький медвежонок. А потом и садик подоспел. Полдня тишины. Можно было выдохнуть, заняться делами по-взрослому, без прицепа. Кощей даже повеселел. Думал, самое страшное позади.

Но не тут-то было. Появилась другая беда. Ночная. Сначала она просто всхлипывала во сне, потом начала просыпаться с диким ревом.

Каждую ночь, как по расписанию, в его комнате скрипела дверь. В проеме, подсвеченная тусклым светом уличного фонаря, стояла мелкая фигурка в длинной ночной рубашке, сжимая в руках замурзанного зайца.

— Пап, можно к тебе? — голос тонкий, дрожащий. — Там страшно.

Сначала он терпел. Сгребал её к себе под бок, на край кровати. Она, мелкая, занимала места с гулькин нос, но умудрялась разметаться так, что он сам оставался на узкой полоске, рискуя свалиться. И спал чутко, боясь придавить или толкнуть во сне.

Через месяц этого цирка у него сдали нервы. Дела накалялись, недосып сказывался, а тут ещё эта…

— Пап…

Он рывком сел на кровати, включил свет. Глаза злые, усталые.

— Я тебе кто, мамка? — голос низкий, с хрипотцой, от уже хронического недосыпа. — Ты на часы смотрела? Люди спят! А я спать хочу, понимаешь? Работать завтра. А ты придешь, вертеться будешь, мешаться, ногами в душу пихать. Иди к себе!

Девочка вздрогнула, но не заплакала. Закусила губу, вцепилась в зайца мертвой хваткой. Стояла и смотрела на него.

— Я кому сказал? Брысь в кровать! Не выдумывай!