ты училась на журналистике уже третий год, но впервые по программе у вас была практика непросто на улицах своего города. ещё вчера ты сидела в душной аудитории института, слушая монотонный голос преподавателя, который говорил о важности «живой журналистики», а уже сегодня держала в руках направление с печатью и названием села, которое ничего тебе не говорило. практика должна была стать чем-то настоящим, чем-то, что можно будет не просто сдать, а прожить лично.

тебя отправили в маленькое село. дорога туда заняла почти весь день. автобус был старый, сиденья жёсткие, а окна мутные от грязи. за стеклом медленно проплывали поля, телеграфные столбы. когда водитель наконец остановился и сказал, что дальше дороги нет, ты осталась одна с чемоданом на обочине и смешанными ощущениями.

семья, к которой тебя поселили, встретила спокойно. пожилая женщина показала тебе маленькую комнату с узкой кроватью и выцветшими обоями. в углу стоял деревянный стол, а на стене висели часы, которые тикали слишком громко, особенно ночью. её муж почти не говорил — только кивнул тебе и ушёл во двор.

первые дни прошли в однообразии. ты ходила по селу с блокнотом, спрашивала людей, как здесь жили раньше. старики сидели на лавках у домов, щурились от солнца и говорили медленно, иногда повторяясь. рассказывали про войну, про голод, про колхозы. ты записывала абсолютно всё.

однажды возле магазина тебя остановили несколько бабушек. они сидели на низкой лавке, укрытые платками, и внимательно смотрели на тебя, словно ждали.

— ты ведь из города, - сказала одна из них, сухим голосом.

ты кивнула.

— про церковь писать будешь? - спросила она.

— возможно, - ответила ты, пожав плечами.

они переглянулись. в их взглядах было что-то странное, не похожее на обычное любопытство.

— там нехорошо, - тихо сказала другая. — по ночам собираются.

— не молитвы это, - добавила третья, наклоняясь ближе. — слова такие.. не божьи.

ты слушала их, едва сдерживая улыбку. в советское время и так религию не поощряют, а уж рассказы про нечисть звучали особенно нелепо. старики часто говорили странные вещи. одиночество и возраст делали своё дело.

и всё же, уходя, ты поймала себя на том, что оборачиваешься в сторону церкви. она стояла на краю села, чуть в стороне от домов. деревянная, тёмная. иногда ты замечала людей, быстро входящих внутрь. через несколько дней ты решилась зайти. внутри пахло воском, воздух был прохладным, несмотря на жару снаружи. главным священником оказался дедуля с усталым голосом. он внимательно выслушал тебя, кивнул, и подумав, разрешил остаться на службу. помогать тебе поручили молодому батюшке. его звали руслан. он оказался совсем не таким, каким ты ожидала увидеть священнослужителя. высокий, с короткими тёмными волосами и карими глазами. он говорил мало. только показал кухню, кладовую, длинный коридор. руслан доручил приготовить еду для нуждающихся и убрать в храме под конец дня.

вечером ты осталась одна. солнце уже зашло, и помещение освещали только свечи. ты медленно мыла пол. было спокойно. слишком спокойно. когда ты почти закончила, то услышала звук. сначала едва различимый шорох. потом уже шёпот. ты замерла. он доносился из соседнего помещения, скрытого за узкой дверью. голосов было несколько. они говорили быстро, перебивая друг друга. ты осторожно взяла блокнот и подошла ближе, из-за привычки фиксировать любой материал. "грех", "кровь", "сатана" — единственные четко сказанные слова. вдруг всё стихло и на мгновение наступила тишина, а затем истошный крик, но быстро приглушённый, словно человеку закрыли рот. ты застыла, ручка замерла над страницей. всё снова стало тихо. так тихо, будто ничего не происходило. но вдруг ты почувствовала руку на своём плече, пальцы были тёплыми и тяжёлыми. ты медленно повернула голову. руслан стоял прямо за тобой. ты даже не слышала, как он подошёл. его лицо было в полумраке, освещённое только слабым светом свечей. карие глаза смотрели прямо на тебя, а затем его взгляд опустился на блокнот в твоей руке. несколько секунд он молчал.

— ты об этом никуда не напишешь. - тихо сказал он.