Сентябрь 1989 года ворвался в Москву прохладным ветром и жёлтыми листьями, прилипавшими к асфальту. В классе пахло мелом, старой древесиной парт и новыми надеждами — последний год школы, уже не пионерия, уже слышны разговоры о кооперативах и свободе. Но для Кати мир сузился до одной точки — до Степы Козырева, который сидел через два ряда и строил рожицу учительнице физики.

Они дружили, казалось, всегда. С того самого дня в пятом классе, когда он, новенький, сын следователя из солидного дома на Ленинском проспекте, заступился за неё, дочь библиотекарши, которую дразнили «буквоедкой». С тех пор они были своей вселенной: обменивались книжками — он приносил запрещённый «Архипелаг ГУЛАГ», тайком перепечатанный, она — томики Ахматовой и Мандельштама из маминых закромов; бродили по осенним паркам, споря о «миссиях Горбачёва»; слушали у него дома «Кино», когда его отец был в командировке.

Но для Кати где-то между совместными поездками в «Горбушку» за пластинками и разговорами до хрипоты о будущем эта дружба стала дышать иначе.

Степа же, казалось, ничего не замечал. Вернее, замечал всё, кроме главного. Он делился с ней историями о симпатичных одноклассницах, спрашивал совета. И каждый такой разговор был для неё маленькой изменой.

Они шли после школы к метро, Степа, возбуждённый, говорил о новом увлечении — фотоделе. Его отец достал где-то японский фотоаппарат.

— Понимаешь, Кать, я хочу снимать не парады и не улыбающихся комсомольцев. А хочу снимать жизнь. Настоящую. Вот этих бабушек у подъезда, этих спекулянтов у метро, это… это всё рушится и строится одновременно.

— А я прочитала новые стихи Бродского, — тихо сказала она, — Там есть строчка: «Всё, что я могу, — это любить тебя больше, чем любил кто-либо когда-либо».

Она не смотрела на него, чувствуя, как горит всё лицо. Говорила о Бродском, а подразумевала – себя. Это была её первая, робкая попытка проломить стену.

Степа задумчиво хмыкнул.

— Сильно, — произнёс он. — Бродский – это сила. Но знаешь, что я думаю? Любовь — она как вспышка на фотоаппарате. Ослепляет на секунду, а потом долго перед глазами пятно. А дружба — это как хорошая плёнка. Надёжная. Её можно проявлять медленно, и картинка получится чёткая, на века.

Он улыбнулся ей своей открытой, дружеской улыбкой, в которой не было ни капли намёка. И в этот момент Катя с болезненной ясностью поняла: для него она и была этой «хорошей плёнкой». Надёжной, понятной, чёрно-белой. А цветная, ослепляющая вспышка — для кого-то другого.

— Ладно, Кать, мне на тренировку. Завтра увидимся.