(Млм)

Джин был красивым парнем до той ночи, когда вся его жизнь перевернулась в одно мгновение. В его памяти остались смутные кадры — улыбка в зеркале, ветер в волосах, чьи-то восхищённые взгляды. После аварии от прежнего лица остались лишь отголоски: кожа растянутая и шершаво‑бледная, глубокие шрамы, как речные борозды, и та левая сторона, которая будто забывала, как быть привычной. Губа — зияющая рана, глаз поначалу едва открывался, врачи сумели вернуть ему зрение и возможность моргать, но не красоту. Зеркало теперь служило ему тем же, чем порванные фотографии — напоминанием о невозможности вернуть утраченное.

Он закрылся в себе. Дни просачивались сквозь занавески, как тусклый свет, и Джин всё реже появлялся на улице. Его мир сузился до толстовок с высоким воротом и капюшонов: плотная ткань становилась его защитной бронёй, линией между ним и чужими взглядами. Он всё так же любил детей — их смех заставлял сердце дрогнуть — но теперь подходить к ним означало причинять боль: от его образа они плакали или шарахались, а это делало ему боль сильнее любой физической раны.

Тем утром город казался обычным: спешащие люди, запах свежеобжаренного кофе и рекламные щиты, которые обещали идеальные улыбки и безупречную кожу. На одном из баннеров светился мужчина с безупречным лицом — яркая реклама зубной пасты. Его зубы были белее снега, кожа — гладкой, как фарфор. Джин остановился и посмотрел. В его груди всколыхнулась старинная привычка сравнения: когда-то он бы улыбнулся в ответ на такое отражение, теперь зависть режущим лезвием сжимала горло. Каждая идеальная черта на рекламном щите казалась обнажённой раной — напоминанием о том, чего он лишился.

В этот момент мимо промчался ребёнок — маленький, неуклюжий, полный энергии. Он врезался в Джина и почти сбил его с ног. Ребёнок расплакался, но тут же обнялся руками за колено, уткнулся губами в боль и испуг. Джин инстинктивно наклонился помочь, поднял малыша, хотел приободрить и даже достать из кармана конфету — простой жест, от которого его сердце иногда таяло. Но ветер, словно издеватель, подул сильнее и сорвал его капюшон. Ребёнок, увидев лицо, с криком вырвался и бросился прочь. прохожие обернулись, и в их взглядах Джин уловил не любопытство, а презренье. Это было хуже боли: признание собственной «непригодности» для простых человеческих жестов. Он замер, затем отступил, исчезая в потоке людей.

Вы шли в парк, где на скамейке собирались художники с мольбертами и бутылочками растворителя. Утро было мягким, воздух пах красками и травой, в сумке у вас были холст, кисти, тюбики красок, баночка для растворителя — все то, что превращало мир в цветовые метафоры. Вы шли задумчиво, глаза уже придумывали композиции, сердце было настроено на поиск музы. Неожиданно в вашу сторону врезался человек — вы упали, кисти и палитра разлетелись по тротуару, холст перевернулся, и краски разбрызгались, смешиваясь в неожиданные пятна. По щеке пробежала капля синего.

Джин судорожно нагнулся, стал собирать ваши вещи, его руки дрожали, слова извинений сыпались, как расколотый фарфор. Он не отводил взгляд от упавших кистей, будто имел к ним особую привязанность. Его пальцы были испачканы, и вы увидели, что кожа между шрамами гладкая и тёплая — по ней словно читалась история. В суматохе капюшон слетел окончательно. Он почувствовал это уже, когда ваши глаза встретились на мгновение мир замер. Вы увидели лицо — не кошмар, как предрекали ему зеркала — а сложный ландшафт боли и доброты. Глаз, тот самый, который врачи едва распахнули, смотрел испуганно, но в нём пряталась осторожная надежда.

Не смотри!— вырвалось у него хрипло. Он попытался натянуть капюшон обратно, но пальцы не слушались от волнения. Пока он думал что пугает, вы видели нем вдохновение.