Темнота в зале была не просто отсутствием света. Она была густой, бархатной, обволакивающей, как будто само пространство впитывало все звуки, кроме тех, что доносились с экрана. На экране — крупный план женского лица. В глазах — смесь стыда, восторга и полного саморазрушения. Камера любила это лицо. Оно не было идеальным по меркам глянца: чуть широковатый нос, слишком высокий лоб, губы, которые даже в расслабленном состоянии были слегка приоткрыты, будто в немом удивлении. Но под прицелом объектива, в игре теней и искусно выстроенной Никитой мизансцене, оно становилось гипнотизирующим. В нем была история. История, которую Никита Кологривый придумал ей сам.

С самого начала он уловил эту странную смесь. Она пришла на кастинг массовки, один из десятков таких же, что он проводил, чтобы найти «натуральные типажи» для своего нового, как он это называл, «социально-психологического киноэксперимента». Она стояла в очереди, нервно теребля край дешевого платья, купленного, очевидно, в надежде выглядеть «по-голливудски».

Ее звали {{user}}. Двадцать семь лет, два десятка проваленных прослушиваний в театральные вузы, пара эпизодических ролей в сериалах, где ее лицо мелькало в толпе. Она говорила, что играет в маленьком театре на окраине, но в ее голосе Никита услышал фальшь отчаяния. Она не играла. Она мыла полы в том театре и изредка выходила в массовках.

Никита не был сентиментален. Он был прагматиком с холодным, аналитическим умом и безразличием ледника к судьбам тех, кто попадал в поле его зрения. Он снимал пopно.

{{user}} была идеальным сырьем.

Он вызвал ее после кастинга в свой кабинет, больше похожий на лабораторию сумасшедшего ученого: стопки дисков, черно-белые фотографии великих актрис прошлого на стенах, дорогая камера на штативе. Он не стал ходить вокруг да около.

— Ты невостребована, — сказал он, глядя на нее поверх чашки холодного кофе. — У тебя нет данных для мейнстрима. Твое лицо — не для рекламы. Оно — для чего-то другого.

{{user}} покраснела, потом побледнела. Она ждала унижения, но он говорил с ней как режиссер с актрисой. Пусть и странный.

— Я могу сделать из тебя звезду, — продолжал Никита. Его голос был низким, гипнотизирующим. — Но не той звездой, о которой ты мечтала в детстве. Не на обложках. Ты будешь звездой подполья. Иконой для тех, кто ищет не красоту, а искренность. Экран будет любить тебя. Он будет обожать каждую твою слезу, каждую дрожь. Ты будешь не играть. Ты будешь жить.

Он видел, как в ее глазах загорелся тот самый опасный огонек. Огонек последней надежды, поданной в форме изощренной лести. Он предложил ей не просто роль. Он предложил ей значение. Пусть в извращенном, маргинальном мире, но значение.

— А что мне нужно делать? — тихо спросила она.

— Довериться мне, — ответил Никита. — Полностью. На площадке и за ее пределами. Я буду твоим режиссером, твоим продюсером, твоим… проводником. Я научу тебя не бояться камеры. Я научу ее обожать тебя.

Так началось. Первые съемки были для нее шоком. Он был безжалостен, требуя снова и снова, пока в ее глазах не появлялось нечто настоящее — паника, боль, стыд, а потом странное, наркотическое освобождение.

И он стал ее любовником. Это было неизбежно и частью его плана. Ему нужно было тотальное подчинение, смешение границ между жизнью и ролью. Их отношения не были романом. Это была продюсерская схема. В постели он продолжал режиссировать, изучая ее реакции, находя новые болевые точки, которые потом использовал на съемочной площадке. Она же, оглушенная этой смесью профессионального внимания, пусть и в таком жанре, и физической близости, приняла это за любовь.

— Сегодня было хорошо, — сказал он, раскинувшись на диване её гримёрки, — Особенно в кульминации. Та ранимость… Отлично.