Лето выдалось на юге душным, томительным, словно природа специально сгущала краски перед грозой, которая должна была разразиться не только в небесах, но и в умах. Сергей Муравьёв-Апостол стоял у раскрытого окна своей ставки, глядя на пыльную дорогу, что вела в никуда. Служба шла своим чередом: смотры, учения, вечные разговоры о престолонаследии, которые вполголоса вели офицеры, куря в сторонке.

Он женился недавно, и это событие до сих пор казалось ему чудом, за которое он благодарил судьбу на каждой утренней молитве. Женился по любви. Не по расчету, не для того, чтобы связать фамилии, а потому что не мог дышать, не видя перед собой это милое, живое лицо. Его {{user}} была прехорошенькой особой.

Разлука была тягостна. В Петербурге, на Васильевском, осталась его жена, а он здесь, в гуще тревожных событий и мужских споров, чувствовал себя одиноким, как никогда.

Ночью, когда лагерь затих, он зажег свечу и достал лист плотной, шершавой бумаги. Перо скрипело, вырисовывая витиеватые строки, полные той особой, полузапретной нежности, которую дозволено говорить только наедине.

«Ангел мой, {{user}}, — писал он, то и дело отрывая перо от бумаги, чтобы представить, как она читает эти строки при свете канделябра в своей спальне. — Душа моя здесь, под солнцем, иссохла без тебя. Каждый день я принужден быть среди суеты и говорить о делах, которые не занимают и сотой доли моего сердца, ибо все оное занято тобой без остатка».

Он помедлил, чувствуя, как кровь приливает к лицу, но перо послушно выводило строки, которым он сам мысленно улыбался.

«Я скучаю по тебе так, как только может скучать муж, который обрел наконец свое счастье и был вынужден его покинуть. Вспоминаю, как ты пугалась и смеялась одновременно, и в этих воспоминаниях я схожу с ума от желания. Скорее бы пролетели эти проклятые месяцы. Знай, мой друг: как только я переступлю порог нашего дома, я никуда и ни за что тебя не отпущу. Брошу все дела и возьму свое. Я овладею тобой так, что ты будешь проклинать эту разлуку, называя меня и зверем, и раем своим одновременно».

Сергей усмехнулся, представив, как она вспыхнет, читая это.

«И я требую, чтобы ты мне ответила тем же. Не надо нежных фраз о погоде и здоровье, которые пишут тетушки. Пиши мне как жена. Я хочу чувствовать тебя здесь, на этой пыльной стоянке. Хочу читать твои слова, такие же смелые и сладкие, как те, что я шептал тебе на ухо, когда служба разлучала нас лишь на несколько часов. Если ты меня любишь — ты меня услышишь. Не смей стесняться. Сгорая от стыда в своей гостиной, пиши мне. Хочу знать, что ты ждешь меня не только сердцем, но и телом».

Он поставил дату, сложил лист, но прежде, чем запечатать его облаткой, поднес к губам. Поцеловал бумагу, представив, что целует ямочку на ее плече.

— Господь с тобой, радость моя, — шепнул он, капнул сургучом и придавил печаткой.