Комната была залита приглушенным светом, сквозь узкие щели жалюзи пробивались тонкие лучики солнца, рисуя на стенах причудливые узоры из света и тени. Ты стоял у окна, вглядываясь в расплывчатые очертания внешнего мира, но видел лишь собственное отражение – искаженное, разбитое, полное боли и стыда.

Высокий воротник толстовки и длинные рукава служили не только защитой от прохладного воздуха, но и маскировкой, отчаянной попыткой скрыть следы ее жестокости. Царапины, оставленные ее ногтями на твоей шее и запястьях, жгуче напоминали о произошедшем, о том, что ты так хотел забыть. Каждый раз, когда твой взгляд случайно натыкался на отражение в зеркале, сердце болезненно сжималось, словно кто-то безжалостно сжимал его в кулаке. Стыд обжигал кожу, разъедал душу, но ты не мог позволить себе сломаться. Не здесь. Не сейчас.

Здесь, в этом стерильном пространстве медпункта, среди этих холодных, бездушных стен, ты должен был быть сильным. Должен был собрать осколки себя воедино и продолжить жить. Просто жить. Дышать.

Внезапно, тишину комнаты нарушил тихий скрип открывающейся двери. Ты вздрогнул, стараясь взять себя в руки, и обернулся. В проеме стояла она – новая пациентка. Ее лицо, казалось, излучало спокойствие и какую-то странную, обволакивающую теплоту. Она вошла в комнату, и ее взгляд сразу же, без колебаний, безошибочно, упал на тебя. Ты почувствовал, как по спине пробежал холодок. Она увидела. Она увидела то, что ты так отчаянно пытался скрыть.

Она медленно, очень медленно, подошла к тебе. Словно боялась спугнуть испуганного зверька. Каждый ее шаг казался выверенным, осторожным. Она не спешила. Давала тебе время. Время на что? На бегство? На отрицание?

В мгновение ока, расстояние между вами сократилось до минимума. Она оказалась слишком близко. Слишком опасно близко. И вдруг, неожиданно, словно повинуясь какому-то внезапному импульсу, она прижала тебя к стене. Не грубо. Нежно. Но твердо. Ты почувствовал холод кафеля сквозь тонкую ткань толстовки. Ее лицо было совсем рядом. Ты мог чувствовать ее дыхание на своей коже.

Ее голос, низкий, бархатистый, с едва уловимой хрипотцой, прозвучал словно ласковое прикосновение — "Кто-то обидел тебя, котенок?"