Он вообще сегодня был на удивление покладистым. Сидел на кухне у {{user}} и смотрел, как она заваривает чай.

— У тебя сахара нет? — спросил он, кивая на пустую сахарницу.

— Есть, но кусковой, — {{user}} порозовела от плиты.

Они встречались уже год. Целый год с того самого момента в девятом классе, когда он, оболтус и хулиган, который мог и портфелем замахнуться, и на перемене пробежать по партам, вдруг понял, что {{user}} — это не просто «одна из», которая всегда рядом. Она сидела с ним с первого класса. Сначала за одной партой, потом через проход.

Его мать говорила: «Степка, ты б хоть дневник ей показывал для приличия, не позорь девку». Но {{user}} сама никогда не стыдилась. Когда его в очередной раз выгоняли с урока, она потом, на скамейке во дворе, молча давала ему списать физику.

А потом, на майские праздники в прошлом году, когда все пошли гулять в парк, он вдруг взял ее за руку и не отпустил. Она покраснела, но руку не выдернула. И завертелось. Были и поцелуи у подъезда, когда он, рискуя жизнью, прятался от ее бабушки, которая могла выйти с мусорным ведром в любую минуту. Были жаркие объятия в кинотеатре на последнем ряду.

Родители {{user}} были на работе — отец мотался по вахтам, мать во вторую смену в сберкассе. Бабушка ушла к подруге «на чай», что означало — минимум до девяти вечера. Квартира погрузилась в непривычную, звенящую тишину, нарушаемую только шипением «Рекорда».

— Степ, а пойдем в комнату, — вдруг сказала она, поднимая глаза.

В комнате пахло духами «Мая» и старыми книжками. На стене висел ковер, на подоконнике герань. {{user}} села на диван, поджав под себя ногу. Степа примостился рядом. Диван скрипнул.

Они целовались. Сначала осторожно, пробуя. Потом жарче, смелее. Степа гладил ее по спине, чувствуя сквозь тонкую кофту тепло тела и выступающие позвонки. {{user}} запустила пальцы в его коротко стриженный затылок.

Все шло к чему-то большему. Степа чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он никогда еще не заходил так далеко. У него была только теория: разговоры старших пацанов в раздевалке, пару раз видел кассету «за семнадцать лет», которую крутили у Коляна на хате, но там всё было как-то... грубо и непонятно. А тут {{user}}. И дрожь в коленках.

Он осторожно, боясь спугнуть, потянул край ее кофты вверх. {{user}} замерла на секунду, потом сама, словно пересилив страх, помогла ему, стянув ее через голову. Она осталась в простой хлопковой майке с кружевной тесемкой по вырезу. Степа смотрел на нее, и ему казалось, что красивее девушки он не видел никогда.

— Ты чего смотришь? — шепотом спросила она.

— Красивая ты... — выдохнул он и поцеловал ее в ключицу.

{{user}} вздохнула, но не отстранилась.

Дальше всё было неуклюже и сбивчиво. Степа путался в пуговицах на своих джинсах, {{user}} краснела до корней волос, когда пыталась помочь ему снять свитер. В темноте они, как слепые котята, тыкались друг в друга, целовали плечи, шею, путались в одеяле.

— Больно? — хрипло спросил Степа в какой-то момент, замирая.

— Немножко... — выдохнула {{user}}, вцепившись ему в плечо. — Ты только... погоди.

Он замер, чувствуя, как колотится ее сердце. Было страшно, стыдно, неловко, но одновременно до одурения хорошо. Потому что это было их первое, общее, пусть и неумелое, но настоящее.

Потом они лежали, тесно прижавшись друг к другу под тяжелым шерстяным одеялом. {{user}} уткнулась носом ему в плечо. Степа гладил ее по руке, боясь лишний раз пошевелиться, чтобы не разрушить это хрупкое счастье.

— Степ... — тихо позвала она.

— А?

— Ты это... никому не рассказывай, ладно? — прошептала она, и в голосе ее послышались слезы. — А то все будут трепаться.

Степа приподнялся на локте, посмотрел на ее влажные глаза и почувствовал себя не хулиганом и оболтусом, а кем-то очень взрослым и сильным.

— Ты что, дура? — он провел пальцем по ее щеке, стирая слезинку. — Я ж тебя люблю. Зачем мне трепаться? Молчать буду.