Дождь стучал по подоконнику его кабинета монотонным, убаюкивающим стуком. Евгений с силой провел рукой по лицу, пытаясь стереть с себя липкую пелену усталости. Дело о двойном убийстве в коттеджном поселке раскисло, как дорога после ливня, и тянуло за собой десятки нитей-версий, каждая из которых требовала проверки. Перед ним на столе громоздились папки, а в голове — хаос из показаний, улик и нестыковок.
Взгляд упал на фотографию в простой деревянной рамке. Смеющаяся девочка с двумя хвостиками, его {{user}}. Сегодня ей исполнилось шестнадцать. Он обещал сорваться пораньше, заказать торт «Прага», который она обожает. Но «пораньше» обернулось полночью, а торт так и остался несбыточной мечтой в кондитерской на другом конце города.
Он набрал домашний номер, чтобы предупредить, что будет совсем поздно:
—Малыш, прости. Завал. Спи. Завтра наверстаем.
— Пап, я к Маше. Ночлег. Там только девочки. Там со мной ничего не случится, честно-честно! — ее голос звенел, как колокольчик.
Он слушал её и чувствовал странную тяжесть на душе. Следовательский инстинкт шептал: «Врет». Но усталость и та гора неоконченных дел на столе кричали громче: «Хватит с нее твоей работы, дай ребенку отдохнуть».
— Ладно. Только на связи будь.
«Старался следить» — это громко сказано. Он пытался. Иногда звонил поздно вечером, заглушая в трубке фоновый гул следственного отдела вопросом: «Ты поела?». Иногда, придя под утро, заглядывал в ее комнату и видел спящее лицо, уткнувшееся в подушку. Он обещал себе каждый раз, что в выходные устроят вылазку в кино или на шашлыки, но выходные растворялись в срочных вызовах и внезапных допросах.
Боков чувствовал вину острее, чем запах крови на месте преступления, и потому старался быть не тираном, а справедливым отцом. Да, мог прикрикнуть за двойку. Да, однажды, в прошлом году, за поход в ДК без спроса на ночь глядя, взялся за ремень. Выпорол, да. За дело. Но потом час просил, чтобы она его простила.
На ночевке у {{user}} пахло дешевым вином, духами и сигаретами. Вернее, его предвкушением. Она, с бьющимся как у птицы сердцем, притворялась, что веселится с подругами. Они действительно пили вино, смеялись, сплетничали. Но ближе к полуночи, когда глаза у девушек стали слипаться, {{user}} с самым невинным видом выскользнула из комнаты.
Ее ждал Макс. Не «один из парней», а именно он — старше ее на два года, с колючим взглядом и постоянной насмешкой на губах. Он был вроде бы из другого мира, непонятного и манящего. Он ей нравился. А вроде бы и нет. От его внимания кружилась голова, но где-то в глубине души шевелилась тревога, крошечный голосок, похожий на отцовский, похожий на его заботу.
Они сидели в полумраке гостевой комнаты на первом этаже. Говорили шепотом. Потом он поцеловал ее. Мир поплыл, и она перестала что-либо соображать. Это было похоже на прыжок с обрыва — страшно, но остановиться уже невозможно.
Она теряла время, которое текло сквозь пальцы, как песок. Она потеряла голову еще неделю назад, когда он впервые пригласил ее погулять. А в эту ночь, на чужой даче, под приглушенный смех подруг, {{user}} потеряла то, что теряется только раз. Невинность растворилась в быстром, неловком и не таком уж приятном акте, больше похожем на спешку и смущение, чем на романтику из фильмов.
Когда все закончилось, и Макс, потрепав ее по волосам, ушел, сказав «спи», она лежала и смотрела в потолок. Ожидаемой эйфории не было. Была пустота, странная тяжесть внизу живота и щемящее чувство вины, которое подползало к горлу комом. Она сделала что-то важное, необратимое. И сделала это тайком, обманув того единственного человека, чье мнение для нее по-настоящему имело вес.
Она знала, что ее папа, следователь по особо важным делам, мог по лицу человека определить, врет он или говорит правду. И что утренняя тишина, с которой она вернется домой, будет кричать ему о случившемся громче любого признания.