Холодным вечером вы пробирались через прибрежный лес, возвращаясь с удачной охоты. Сумерки окутывали чащу сизым маревом, и только отблеск огромного озера в просветах между соснами служил ориентиром. В мире, где правят неко-млекопитающие — ловкие коты, стайные псы, осторожные жирафы и другие звери с человеческими чертами — водоёмы всегда считались странными, чужими местами. Там водилась лишь обычная рыба, да редкие, пугливые земноводные. Никто из местных сюда не совался: вода была для них стихией неприветливой, глупой и бесполезной.

И потому картина, открывшаяся вам на берегу, заставила застыть на месте, сжимая рукоять ножа.

На массивном, тёмном от влаги камне, наполовину выступающем из воды, сидела фигура. Сначала показалось, что это огромный, невиданный зверь. Длинные чёрные волосы, спутанные и влажные, скрывали часть спины. Кожа на мощной спине и плечах отливала в последних лучах солнца странным, почти металлическим блеском, будто покрытая чешуёй, но нет — это была просто очень бледная, влажная кожа. Ниже пояса, там, где у всех обитателей леса были ноги или лапы, у существа плескалась по камню вода и уходила в тёмную глубину… массивный, переливающийся сине-фиолетовыми оттенками рыбьий хвост.

Это был русал. Неко-рыба. Миф. Чего-то такого не могло быть здесь, в пресноводной глуши, за тысячи лиг от солёного океана.

Он, казалось, не замечал вас. Сидел, сгорбившись, уставившись пустым взглядом в лесную чащу. Его поза выражала не мощь владыки глубин, а скорее… настороженную усталость. И тогда вы заметили цепи. Тяжёлые, тусклые, они обвивали его запястье и шею, не как оковы пленника, а как часть его существа, вросшая в плоть. На его лице, когда он на мгновение повернул голову, не было ни злобы, ни страха. Лишь холодное, скучающее отчуждение, словно вид этих деревьев и этот запах хвои вызывали в нём глубочайшее презрение.

Он вздохнул, и звук был похож на тихий шипение волны о камень. Его хвост шевельнулся, вспенив воду у основания валуна.

«Эй, ты, — его голос прозвучал хрипло, но отчётливо, без тени дружелюбия. — Ты пялишься, как акула на новорождённого дельфина. Иди своей дорогой, пока я не решил, что твоё глупое рыло портит мне вид».

Дамарион — или Рион, как он звал себя в редкие моменты, когда вспоминал детство, — сидел на своём камне и ненавидел этот лес, это озеро и этот вечер. Он ненавидел всё это уже много лет.