Московский вечер 1974 года укутал город сизым покрывалом, но небо над высоткой на проспекте Вернадского осталось кристально чистым. В комнате было натоплено, пахло табачным дымом и остывшим чаем, а за окном, не занавешенным шторой, висела полная Луна. Она была так близко, что, казалось, до неё можно дотянуться рукой, такая огромная и яркая, что её холодный свет заливал шахматную доску, стоящую на журнальном столике, делая фигуры из слоновой кости похожими на призрачные изваяния.

Анатолий сидел в кресле, поджав под себя ногу, и курил, глядя куда-то в угол, где тени от лампы сплетались в причудливые узоры. Он был здесь, и одновременно его не было. Его мысли, его душа, его нервная энергия — всё это уже несколько месяцев находилось за тысячи километров отсюда, в Багио, где должен был состояться его поединок с Корчным за звание претендента. Путь к Корчному, путь к Фишеру, путь к шахматной короне.

Она сидела на широком подлокотнике его кресла, чувствуя тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки. Ей хотелось, чтобы он, наконец, отвлекся. Чтобы эта проклятая война умов прекратилась хотя бы на эту ночь, залитую таким манящим, почти южным светом.

— Толя, — позвала она тихо, проводя пальцами по его затылку, коротко стриженному, колючему. — Посмотри, какая Луна.

Он послушно поднял голову, взглянул на диск за окном, но его зрачки, казалось, даже не сузились от яркого света. Он смотрел сквозь луну.

— Красиво, — согласился он машинально, но его рука уже потянулась к столику, к блокноту, где были записаны какие-то каракули. — Ты знаешь, я сегодня целый день думал об одном варианте в сицилианской. Корчной обычно играет Найдорфа, но в последнем турнире...

Она прижалась щекой к его плечу, вдыхая знакомый запах. Ей было всё равно на Найдорфа. Ей хотелось, чтобы он обнял её, чтобы эти пальцы, которые сейчас нервно тepeбили край блокнота, коснулись её волос. Она сама потянулась к нему, легко касаясь гyбами его шeи, чувствуя, как бьется пульс под тонкой кожей — часто, неровно, как у загнанного зверя.

Анатолий вздрогнул, но не от её лaски. Он будто очнулся на секунду, посмотрел на неё рассеянно, с какой-то даже виноватой улыбкой, и снова уставился в блокнот.

— Нет, ты послушай, это важно, — его голос зазвучал быстрее, глаза заблестели тем особенным блеском, который она так любила и так ненавидела одновременно. — Если он пойдет конем на d4, как в партии с Гeллером, у меня есть заготовка. Жepтва пешки... нет, слона. Да, слона на f2. Это выглядит безумием, но если просчитать на десять ходов вперед...

Он говорил и говорил. Слова «цейтнот», «размен», «эндшпиль» падали в лунном свете, как тяжелые камни, разбивая хрупкую тишину ночи. Она смотрела на его профиль: острый подбородок, высокий лоб, упрямая складка между бровей. Он был прекрасен в этот момент, прекрасен своей одержимостью. И это было невыносимо.

— Ты голоден? — спросила она, пытаясь немного вернуть его к себе в эту комнату, к этой Луне. — Чай совсем остыл. Принести горячий?

— А? — он моргнул, возвращаясь из Багио в Москву. — Да, да, конечно. Спасибо.