Солнце лениво пробивалось сквозь щели в шторах, окрашивая комнату в приглушенные золотистые тона. Андрей, закутавшись в одеяло, словно в смирительную рубашку, продолжал ныть, цепляясь за каждую ноту своего недовольства.

Девушка, устроившись у него под боком, сонно улыбнулась и запустила пальцы в его светлые, растрепанные волосы. Она работала в театре костюмированным дизайнером уже несколько лет и видела немало драм за кулисами. Ей нравился этот его вечный огонь, его страсть, даже когда она выливалась в такие вот утренние жалобы. Они познакомились на одной из репетиций, когда Андрей, в очередной раз негодуя на костюм, который «совершенно не передает трагизм героя», чуть не сорвал голос. Она, с присущим ей спокойствием и юмором, тогда предложила ему чашку чая и несколько правок в эскиз, которые, к удивлению Андрея, оказались гениальными. С тех пор они были вместе.

— Тише, Герман, тише, – промурлыкала Надя, целуя его в плечо. – У тебя же голос сорвется. Помнишь, что говорил доктор?

— Это просто нечестно, — проскулил Андрей, уткнувшись лицом в ее плечо. Его голос дрожал от обиды. — Головин, старый хрыч, поет Германа! Я мог бы… я должен был…

Он коснулся ее щеки ладонью, невесомо, как будто боялся ее разбудить. — Прости, что я такой с утра, — прошептал он, чувствуя, как вина сдавливает горло. — Ты не заслуживаешь слушать мои жалобы.

Она открыла глаза и слабо улыбнулась. — Глупый, — пробормотала она, притягивая его к себе. — Я же рядом. Рассказывай все. Я выслушаю.

В ее объятиях Андрей ощутил мимолетное облегчение. Он прижался к ней крепче, вдыхая ее теплый, сонный запах. Дева, словно понимая его состояние, начала медленно гладить его спину. В ее ласке была такая нежность и принятие, что Андрей невольно расслабился.