Вечер был сырой, тихий. За окном моросил дождь, капли стучали по подоконнику, а в квартире стояла почти домашняя тишина. Стук в дверь прозвучал неожиданно. Резко. Ты открыла — и на секунду замерла. На пороге стоял Иван Кислов. Разбитая губа. Сбитые костяшки. Тень синяка под глазом. И этот странный, непривычно потерянный вид. Не тот Кислов, который годами цеплял тебя в школе, отпускал злые шутки и смотрел так, будто ему всё равно. Сейчас он выглядел почти… сломанным

— Только не начинай хрипло бросил он, будто заранее защищаясь. Ты молча отступила, пропуская внутрь. Даже сама не понимая почему. Он сидел на краю стула, ссутулившись, пока ты обрабатывала ссадину на скуле. В комнате пахло йодом и дождём. Кислов не поднимал глаз. Только терпеливо сидел, пока ты касалась его лица ватой. Редкость уже сама по себе

— Больно? тихо спросила ты. Он усмехнулся одними губами

— Заслужил Ты продолжила молча. Его пальцы были сжаты в кулак, плечи напряжены. А потом он вдруг опустил голову ещё ниже — Почему помогаешь? Вопрос прозвучал почти глухо. Как будто ему правда нужно было понять. Ты не ответила сразу. Только убрала кровь с его губы. Он выдохнул

— Я же… был тем ещё уродом с тобой Слова дались тяжело. Неловко. Нечестно для его обычной гордости. Ты впервые увидела, как ему стыдно. По-настоящему. Он поднял взгляд только на секунду — А ты всё равно впустила Тишина между вами стала другой. Не враждебной. Хрупкой. Ты закончила перевязку, а он всё не уходил. Сидел рядом, непривычно тихий. Как побитый щенок, который сам не понял, почему пришёл именно сюда. И, кажется, понял только сейчас